Охотясь на злодея

Глава 33

Вон

Папа сказал, что не будет отправлять людей в поместье Димитриевых в Чикаго.

Он ясно дал понять, что не позволит мне начать войну ради спасения Юлиана.

Но я начну эту войну. Мне плевать, в скольких войнах мне придется принять участие, лишь бы вырвать Юлиана из лап его отца.

Но папа, как Пахан, сказал мне, что мы не можем подключать для этого наши ресурсы, чтобы не рисковать бесчисленными смертями с обеих сторон.

Вместо этого он предложил сам отправиться на тайную спасательную операцию. Мама сказала, что тоже поедет, несмотря на наши с папой возражения.

— Ерунда, вам нужен снайпер, — она погладила папу по щеке. — А стрелка лучше меня вы не найдете, не забыл?

Папа еще немного поворчал, не желая впутывать ее в это, но потом уступил, в основном потому, что у него не было выбора.

И вот мы здесь: мои родители и я, а также двое силовиков, которые, очевидно, служили в одном подразделении с моими родителями во времена их службы в армии, плюс Виктор – правая рука папы и муж моей тети.

Несмотря на наши разведданные, проникнуть в особняк Димитриевых незамеченными невозможно. Если нас обнаружат, Ярослав убьет нас в мгновение ока, вот почему с нами поехал Сайрус.

Он помог нам попасть в особняк, отключив на время системы безопасности и позволив нам незаметно проникнуть внутрь.

Мой папа спросил, могу ли я доверить Сайрусу наши жизни, включая мамину, которая осталась на страже снаружи. И по правде говоря, нет, не могу. Сайрус – змея, его преданность в лучшем случае сомнительна. Его связи с русской мафией непонятны, даже если он и помог расширить влияние чикагской Братвы. Каждое его движение кажется слишком плавным и расчетливым. И я терпеть не могу, что он был тенью Юлиана на протяжении четырех лет, заполняя пространство, которое должно было быть моим.

Да, моя иррациональная ревность не помогает мне проникнуться симпатией к этому парню.

Но есть одна вещь, в которой я доверяю Сайрусу – его дружба с Юлианом. Он потратил годы, защищая и укрывая его от Ярослава – да, мне и это тоже не нравится, это я должен был делать – тратя колоссальное количество времени и ресурсов, чтобы убедиться, что его не убьют.

Юлиан говорил, что он единственный друг Сайруса. Когда в детстве все избегали, высмеивали и издевались над ним, Юлиан был единственным, кто его понимал.

Так что, возможно, именно поэтому я все-таки рискнул. Или из-за того факта, что я никогда не видел Сайруса ни с кем, кроме Юлиана.

Даже если Сайрус ненавидит меня, не одобряет, думает, что я принесу Юлиану только проблемы, он все равно захочет его спасти.

Так что нет, я не особо доверяю Сайрусу, но я доверяю его дружбе с Юлианом.

Даже с доступом, который он нам предоставил, и отключенными системами видеонаблюдения, мы все равно должны устранять любую угрозу, не привлекая внимания охраны.

Я бросаю взгляд на папу, идущего впереди с поднятым пистолетом, пока дядя Виктор и остальные прикрывают наши спины. Я указываю на лестницу, и папа берет эту зону на себя.

Сайрус уверен, что Ярослав держит Юлиана в подвале. Мои челюсти сжимаются при мысли о том, что он мог с ним сделать.

Но я пытаюсь сохранять спокойствие и сосредоточиться. Сначала я вытащу Юлиана. Потом разберусь с Ярославом.

Внизу лестницы появляется человек. Он отшатывается, наполовину вытащив пистолет, но я стреляю ему в голову прежде, чем он успевает моргнуть.

Мой папа одаривает меня гордым взглядом, пока мы продолжаем идти по тускло освещенному коридору.

Я лучше концентрируюсь в состоянии стресса или принуждения, вот почему я остро реагирую на даже самые малейшие движения.

В коридоре появляются несколько человек, блокируя путь к комнате в самом его конце – той, где, по словам Сайруса, скорее всего, находится Юлиан.

Сначала они нас не замечают, пока курят и разговаривают по-русски.

— Иди, — папа толкает меня. — Я прикрою.

Я коротко киваю и с боем пробиваю себе путь, раня или убивая любого, кто преграждает мне дорогу. Прямо сейчас мне абсолютно плевать на кого-либо, кроме Юлиана.

Папа и Виктор прикрывают меня, пока я отстреливаю металлический замок на двери и приоткрываю ее, не опуская пистолета. Если я увижу, что Ярослав делает что-то с Юлианом, я убью его прямо здесь и сейчас.

Дверь со скрипом открывается на ржавых петлях, а мои органы чувств переходят в состояние повышенной готовности.

Сначала в нос бьет запах крови – густой, металлический укол в горло, который обволакивает язык и заставляет волосы встать дыбом.

Мои губы приоткрываются, когда я вижу его.

Юлиан.

Он лежит на каменном полу, превратившись в нечто немногим большее, чем тень, осевшая у дальней стены. Рядом валяется опрокинутый стул, повсюду разбросаны веревки. Его рубашка висит лохмотьями – разорванная на спине и спереди, темная от засохшей пятнами крови и местами все еще влажной.

Грубые синяки уродуют его бледную грудь. В одном месте плоть настолько потемнела и вздулась, что, вероятнее всего, ребро под ней сломано. А, может, и не одно.

Его лицо слишком распухшее и покрытое кровью, один глаз заплыл, губы разбиты и покрыты красной коркой.

Я почти не узнаю его.

Это не он.

Мой Юлиан – это хаос, облаченный в плоть, сила природы с громом в голосе, огнем в венах и неукротимым всплеском энергии.

Он просто не может быть… таким.

Я моргаю дважды, но картинка перед моими глазами не исчезает. Я бросаюсь к нему, сердце подскакивает к горлу.

Пистолет выскальзывает из моей руки, когда мои колени с силой ударяются о пол. Я не чувствую удара. Я не могу чувствовать ничего, кроме него.

— Юлиан, — хриплю я сорванным голосом. — Блять. Юли…

Я нежно прикасаюсь к его лицу дрожащими пальцами, до ужаса боясь, что он рассыпется в моей ладони. Он не двигается. Его кожа холодная.

Слишком холодная. Я прижимаюсь ухом к его рту, все внутри меня замирает.

На несколько секунд я перестаю дышать, задерживая воздух в легких и игнорируя хаос снаружи, пока вслушиваюсь.

Что, если Ярослав убил его? Почему я раньше не пришел?

Почему…

Один неровный вдох наполняет мое ухо, затем другой.

Поверхностный и хрупкий, но он есть.

Он жив.

Звук вырывается из моего горла. Не знаю, что это – облегчение, ярость, горе – возможно, все вместе. Мои губы дрожат, когда я беру его на руки так осторожно, как только могу. Он издает едва слышный стон, его голова бессильно падает мне на плечо. Кровь просачивается сквозь мою рубашку, горячая и липкая.

Но это значит, что он здесь. Он жив.

Сокрушительное чувство вины и тоски разрывает мою кожу. Мне не следовало отпускать его прошлой ночью. Если бы я его задержал, если бы вылез из своей головы и просто выслушал его, то не нес бы сейчас его едва живое тело.

— Прости меня, малыш, — шепчу я ему в волосы, нежно поглаживая их, потому что он любит, когда я так делаю. — Останься со мной, хорошо? Я вытащу тебя отсюда.

Я закидываю его себе на спину и хватаю за запястья. Он будто стал тяжелее, почти как мертвый груз. Мой позвоночник кричит от боли, когда я поднимаюсь на ноги, но мне плевать. Я бы взвалил на себя тяжесть всего мира, если бы так смог вытащить его отсюда.

— Я держу тебя, — бормочу я, хотя он меня не слышит. — И всегда буду тебя держать.

Нам удалось уехать без каких-либо потерь.

Затем я привез Юлиана в Россию в частное поместье моих дядей в Усть-Коксе, расположенное глубоко в Алтайских горах Южной Сибири.

Оставлять его в Штатах было попросту небезопасно ни для него, ни для моих родителей. О том, чтобы отвезти его в Нью-Йорк, не было и речи, так как именно там Ярослав стал бы искать его в первую очередь. Россия же, по иронии судьбы, безопаснее.

Особенно в резиденции моих дядей, которая спрятана от чужих глаз и не отмечена ни на одной карте, полностью поглощенная сосновыми лесами с горным воздухом, от чистоты которого пробирает до костей.

Получается, наша с Юлианом история замкнулась в круг – мы снова оказались в горах.

Я улыбаюсь, держа Юлиана за руку, пока он спит в комнате, которую предоставили ему мои дяди.

Прошло два дня с тех пор, как мы приехали сюда, а он до сих пор не пришел в себя.

Личный врач дяди Антона сказал, что Юлиан в порядке настолько, насколько позволяют его обстоятельства.

По его словам и словам врача, который был с нами на борту частного самолета, Юлиан получил несколько серьезных травм. Два сломанных ребра – одно сломано, во втором трещина – а также сильные ушибы грудной клетки. Ему зафиксировали ребра, но нужно будет избегать любых сильных ударов или напряжения по крайней мере от четырех до шести недель.

На спине и туловище у него несколько неглубоких рваных ран. Внутренние органы целые, но пришлось наложить несколько швов. Еще легкое сотрясение мозга, разбитая губа, один заплывший глаз и обезвоживание от потери крови. Жизненные показатели стабильны. Врач восстановил ему водный баланс и назначил антибиотики. А еще добавил, что со временем и отдыхом он оправится от физических повреждений.

Но а как же ментальная боль?

Реальность, в которой его собственный отец избил его до полусмерти только потому, что того не утроили его сексуальные предпочтения?

Почему мы живем в мире, где такое вообще возможно?

— Прости, что опоздал, — я подношу его руку к своему лицу, прижимая ладонь к щеке. — И я не только про то, что произошло два дня назад, а вообще за все, малыш. Прости, что мне понадобилось четыре года, чтобы спасти тебя от этого человека.

Мне нужно было забрать его еще в тот момент, когда я увидел, как в лагере его избивал отец. И когда меня выгнали из больницы, я не должен был его оставлять.

Как и сейчас, мне следовало просто похитить его и спрятать от всего мира.

Может, тогда я бы не чувствовал, будто мое сердце вырвали из груди, когда вижу его таким сломленным

И страдающим от боли.

Может, мы могли бы уже быть вместе, не будь я таким трусом, который просто наблюдал издалека и жил в отрицании.

Если бы не строил стену между нами, когда мы могли сблизиться.

Когда я не отвечал на его видео, хотя сохранял их в телефоне и пересматривал с религиозной преданностью.

Если бы я просто… был рядом с ним, как он всегда был рядом со мной.

Он шевелится, и я выпрямляюсь, когда его глаза открываются, – расфокусированные, потерянные. Его левый голубой глаз сейчас не так сильно заплыл, но синяк вокруг него темно-синий, почти черный.

— Юлиан? — я нежно глажу его по волосам. — Ты меня слышишь?

Он моргает несколько раз и лежит неподвижно несколько секунд, как будто не понимает, что происходит. Неужели сотрясение настолько сильное…

Он тянется ко мне рукой, но в тот момент, когда касается моей щеки, его здоровый глаз расширяется, и он опускает руку обратно.

Мне это не нравится.

Обычно он не может перестать прикасаться ко мне, так почему он выглядит так, словно его поймали на чем-то преступном?

Он внезапно приподнимается, а затем громко стонет, вероятно, из-за боли в ребрах, поэтому я хватаю его за плечи и помогаю лечь обратно.

— Не двигайся, у тебя сломаны ребра и еще куча других травм.

Я тянусь к тумбочке и даю ему стакан воды, потому что в горле у него наверняка пересохло. Он просто продолжает смотреть на меня так, словно я призрак, поэтому я подношу стакан к его губам.

— Тебе нужно выпить немного воды.

Он машинально выпивает всю воду.

Капля стекает по уголку его губ, и я вытираю ее, мой большой палец задерживается на его коже дольше, чем нужно.

Блять, я скучал по нему. Скучал по прикосновениям к нему. По тому, чтобы просто быть с ним.

Не могу поверить, что чуть не потерял его.

Юлиан отстраняется, от чего я убираю руку, а в груди у меня начинает ныть. Это первый раз, когда он когда-либо отшатнулся от моего прикосновения.

И это ранит сильнее, чем я готов признать.

Делая вид, что он только что не разрезал меня пополам, я сажусь рядом с ним на край кровати, крепко сжимая пустой стакан, и хладнокровно говорю:

— Как ты себя чувствуешь?

— Где я? — спрашивает он, его голос грубый и более хриплый, чем обычно, пока он смотрит в окно.

Сейчас ночь, поэтому сквозь большие окна в стиле барокко видны лишь несколько садовых фонарей – определенно результат утонченного вкуса дяди Тоши, так как дядя Макс живет с ним здесь просто за компанию.

— В России, — говорю я.

— В России?

— В Усть-Коксе, если точнее. В загородном поместье моих дядей.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты привез меня в Россию?

— Потому что так безопаснее, — говорю я как само собой разумеющееся.

— Мне нужно вернуться, — он начинает вставать, слегка постанывая.

— Ты никуда не поедешь, пока тебе не станет лучше, Юлиан, — я толкаю его обратно, твердо, но несильно. — Ты, наверное, еле дышишь, не говоря уже о том, чтобы двигаться.

Он тяжело дышит, подтверждая мои слова, гримаса искажает его красивые черты лица, когда на висках выступают бисеринки пота.

— Ты не понимаешь. Мне нужно вернуться к Але. Когда нет меня, он причиняет боль ей…

— Она с Сайрусом, — говорю я, продолжая удерживать его, чтобы он не наделал глупостей. — Сайрус забрал ее с собой перед тем, как я тебя спас, чтобы Ярослав не смог использовать ее против тебя. Она в безопасности, можешь позвонить ей или Сайрусу и сам убедиться в этом. Но лучше позже, чтобы ты мог нормально разговаривать.

Его плечи расслабляются, но дыхание все еще слишком прерывистое, вероятно, из-за боли. Поэтому я подаю ему одну таблетку обезболивающего и помогаю выпить еще один стакан воды.

На этот раз он сам берет стакан из моей руки и самостоятельно его выпивает.

Проклятье. Эти его мелкие проявления отвержения вскрывают меня по одному порезу за раз.

Смерть от тысячи порезов.

— Ты спас меня? — спрашивает он, своеобразно наблюдая за мной.

Я ставлю стакан на столик.

— А не мог?

— Мог, просто не уверен, зачем тебе было это делать, — он небрежно пожимает плечом, затем кашляет и морщится.

— Что значит, зачем мне было это делать? Конечно, я бы спас тебя, Юлиан. Думаешь, я бы сидел сложа руки и смотрел, как твой дерьмовый папаша избивает тебя до смерти?

— Да, потому что ты никогда с головой не погружался в эти отношения, поэтому я удивлен, что ты пошел на такие меры, вот и все.

Мое сердце замирает. Блять. Ему все еще больно после нашей последней встречи.

А, может, эту боль он испытывает уже давно.

— Юлиан…

— Я все равно хочу вернуться и быть с Алей и Саем.

— Я сказал, ты никуда не поедешь, пока тебе не станет лучше.

Он приподнимает бровь.

— Хочешь сказать, что ты типа меня похитил что ли?

— Называй это как хочешь.

Он выдыхает, затем стонет и закрывает глаза. Тот факт, что ему настолько больно, а я никак не могу облегчить эту боль, заставляет меня чувствовать себя бесполезным.

Мне кажется, что я даже прикоснуться к нему не могу из страха, что он снова отстранится. Не думаю, что смог бы вынести это еще раз.

Глаза Юлиана встречаются с моими, и в них нет ни капли цвета, словно он просто… сдался.

— Дай мне уйти. Я принесу только проблемы тебе и твоим дядям.

— Нет.

— Вон…

— Юлиан, — передразниваю я его, и он лишь кряхтит, но не уверен, от разочарования или от боли.

— Папа меня не отпустит, — мягко шепчет он, проводя рукой по лицу, затем морщится и опускает ее. — В конце концов он меня найдет. Он может избить меня до полусмерти и подвести к могиле, но он меня не убьет. Он потратил слишком много времени, денег и энергии на то, чтобы сделать меня своим наследником, и если сдастся сейчас, значит признает свое поражение, а это в его случае просто невозможно. Поэтому… просто отпусти меня, не втягивай в это себя и твою семью еще больше.

— Отпустить куда? К отцу, который снова изобьет тебя до полусмерти? — мой голос слегка повышается. — Я этого не позволю, Юлиан, ты меня слышишь? Ну и что, если он тебя найдет? Он никогда не сможет найти это место, его нет на карте. А даже если он каким-то образом сможет его обнаружить, я убью его прежде, чем он снова к тебе прикоснется.

Его губы приоткрываются, пока он не моргая смотрит на меня, а затем поджимает губы.

— Если ты убьешь его, ты начнешь войну между Чикаго и Нью-Йорком. Не делай этого.

— Никакой войны не будет, если ты станешь фактическим лидером, — я улыбаюсь. — Решение будет за тобой.

— Они не настолько меня уважают. И не уверен, что вообще этого хочу. По крайней мере, на данном этапе.

Он долго молча наблюдает за мной. Это сбивает с толку.

— Что?

— Ты сказал, что мы – это временно и что на долго нас все равно бы не хватило, поэтому зачем… — он сглатывает, затем выпускает тяжелый вздох. — Идти на все эти трудности, чтобы спасти меня и привезти сюда?

— Потому что я тебе соврал, — я беру его руку в свою. — Как врал и себе. Ты никогда не был для меня временным.

Его рука дергается, и я крепче ее сжимаю, боясь, что он захочет ее выдернуть.

— Но ты построил стену между нами, Вон. Делал все возможное, чтобы держать меня на расстоянии. Каждый раз, когда я пытался сблизиться, ты просто утекал сквозь мои пальцы, как песок.

— Я… боялся.

— Чего? Что о нас узнают? Ну, это в любом случае уже произошло, а я все еще жив.

— Нет. В смысле, да, но в основном я боялся силы своих чувств к тебе, — я сжимаю его руку, мягко, благоговейно удерживая ее обеими своими ладонями. — Ты превращаешь меня в другого человека – и я едва его узнаю.

— И разве это так плохо? — от боли в его голосе меня почти разрывает на части.

— Нет, потому что я хочу быть именно таким человеком. Ты… заставляешь меня забывать обо всем, и я жажду этого чувства свободы всякий раз, когда нахожусь с тобой.

— Но?

— Никаких «но».

— Ты уверен? — он подозрительно смотрит на меня. — С тобой всегда есть какое-то «но», Вон.

Я поджимаю губы, мне не нравится, что он продолжает называть меня по имени.

— Не в этот раз.

— Тогда в другой?

— Почему ты продолжаешь пытаться найти подвох во всем, что я говорю или делаю?

— Потому что раньше я верил в иллюзию, будь то четыре года назад или в последние месяцы, но в итоге мне все равно сделали больно.

— Четыре года назад?

Он вырывает свою руку из моей, пользуясь моим замешательством.

— Ты бросил меня умирать в той пещере, уже забыл?

— Я тебя не бросал. Я бы никогда этого не сделал, — я хмурюсь. — Подожди. Ты все это время думал, что я тебя там бросил?

Он смотрит в окно, а я хватаю его за челюсть, поглаживая отросшую щетину, и поворачиваю его лицом к себе.

— Ты веришь, что я мог тебя бросить после того, как ты спас мне жизнь?

— И ты бросил.

— Нет, — я провожу рукой по волосам. — Я хотел унести это с собой в могилу, но, думаю, тебе нужно знать, что на самом деле тогда произошло, Юлиан.