Охотясь на злодея

Глава 32

Юлиан

Холод ударяет в меня резким, безжалостным толчком.

Я хватаю ртом воздух, сплевывая на пол, когда ледяная вода заливает мое лицо, пропитывая одежду насквозь, стекая по позвоночнику и проникая в кости.

На мгновение я не понимаю, где нахожусь.

Кто я?

Затем осколки воспоминаний встают на свои места. Сначала боль от того, что Вон отверг меня, затем похищение, и, наконец, накатывает физическая боль.

Шея затекла, челюсть пульсирует, а запястья горят от веревки, которой связаны за моей спиной. По давлению на лодыжках я понимаю, что и ноги у меня тоже связаны – притянуты к ножкам стула, к которому меня привязали. Он скрипит подо мной каждый раз, когда я пытаюсь сделать вдох. Или, может, это я скриплю. Точно сказать не могу, слишком много дерьма случилось.

Я медленно поднимаю голову, каждое движение отдается дискомфортом в разных местах на теле – ребрах, плечах, скуле. Во рту чувствуется металлический привкус. Я сплевываю на пол. Кровь. Наверное, моя. Но может и нет. Кажется, я кого-то укусил, когда меня везли сюда, как бешеную собаку.

Ах, да. Я откусил ему чертово ухо, когда он тащил меня к самолету, и он визжал, как свинья. Но я не успел толком насладиться его реакцией, потому что меня снова вырубили.

Славное было время.

Комната медленно становится четче.

Я уже ранее здесь бывал – подвал. Каменные стены покрыты плесенью и пятнами засохшей крови, которую так и не отмыли. Одинокая лампочка раскачивается надо мной, мерцая, словно раздумывая, продолжать ли ей гореть, отбрасывая изломанные тени на ржавый стол, усыпанный инструментами, которые мой дорогой папаша использует на своих врагах – и своих сыновьях. Да, во множественном числе. Мои братья тоже сталкиваются с его гневом, когда не оправдывают его грандиозных ожиданий.

И… вот он собственной персоной.

Ярослав Димитриев прислонился к стене, скрестив руки на груди, рукава закатаны. Лицо спокойное, как будто это просто очередная деловая встреча.

Он смотрит на меня так, словно чего-то ждет. Как будто это тот самый момент, которого он так долго ждал.

— Наконец-то пришел в себя, — говорит он ровным голосом. Почти небрежно.

Мой язык ощущается как наждачная бумага, но мне даже удается ухмыльнуться. От этого моя нижняя губа трескается, и теплая кровь капает мне в рот.

— Не знал, что у нас тут время сближения отца и сына. Вопрос. Карты принес?

Он не смеется. Никогда не смеялся. Даже когда я был маленьким. Он ни разу не показал мне свою мягкую сторону, или что он хоть немного заботится обо мне.

Мой отец берет пару коричневых кожаных перчаток и надевает их, словно готовится к процедуре.

Снаружи слышится шарканье ног – люди моего отца ждут в качестве подкрепления, вероятно, тоже боясь, что я откушу и их оставшиеся уши или носы. Я и раньше этим баловался, так и сейчас повторю, не раздумывая, включая, помимо прочего, драку с любимыми охранниками моего отца.

Мой отец достает из ящика инструмент, – очень большие ножницы, – и сомневаюсь, что это для того, чтобы меня освободить.

— К чему такое внезапное похищение? — шучу я, пока он идет ко мне. — Не мог позвонить мне по телефону и вежливо пригласить домой?

Он достает свой телефон, затем сует его мне в лицо. Я моргаю, чтобы размытое изображение стало четче, и моя грудь сжимается, потому что это фотография, на которой я целую Вона, жадно, как чертов сумасшедший, одна рука на его горле, а другая в волосах, в то время как его ладонь лежит на моей груди.

Экран гаснет, возвращая меня в настоящее и к горькой реальности того, что у моего отца есть фотография нас с Воном.

Он прячет телефон в карман, его мышцы надуваются. Мой отец всегда за собой следил, это часть его мантры «не слабый мужчина».

— Что я говорил, Юлиан? — произносит он медленно, но с закипающей яростью.

— О чем? Ты много всякого дерьмо говоришь. Будь немного конкрет…

Он отбрасывает ударом мою голову в сторону, рот снова заливает кровь. Следующий удар еще сильнее – ботинок врезается мне в грудь, стул подо мной подгибается, опрокидываясь, и я падаю вместе с ним на пол.

— Я говорил, что убью тебя, если ты снова займешься этим отвратительным дерьмом, бесполезный ты ублюдок.

— Оно не отвратительное, — бормочу я, кровь стекает по обеим сторонам моего рта.

Он хватает меня за воротник одной рукой, поднимая на ноги, его маниакальные глаза смотрят на меня сверху вниз.

— Что ты, блять, только что сказал?

— То, что мне нравится мужчина, не отвратительно, — я свирепо смотрю на него. — Может, это ты отвратителен, раз так думаешь.

Он скалится.

— Готов поспорить, ты сгибаешься, как шлюха, чтобы тебя трахнул другой мужик. Какой же ты, блять, слабак.

— То, что я делаю со своим членом, не делает меня слабаком! — кричу я, брызгая слюной и кровью ему в лицо. — Избивать своего сына с тех пор, как он себя помнит, плодить незаконнорожденных детей и заставлять их идти в армию, а затем продолжать издеваться над ними, и пренебрегать своей смертельно больной женой, суя свой член во все доступные дырки – вот что делает тебя слабаком, пап!

Его кулак снова врезается в меня, за ним следует жестокий пинок, от которого я заваливаюсь набок.

— Я должен был убить тебя еще много лет назад, ты, бесполезный кусок дерьма. Отправился бы вслед за своей никчемной мамочкой.

Я издаю рык глубоко в горле, выплевывая полный рот крови, пытаясь освободиться.

— Моя мать не была никчемной.

— Еще какая, раз породила такого педика, как ты, — его ботинок вжимается мне в грудь, давление настолько сильное, что, клянусь, у меня, кажется, только что сломалось ребро. — Вся твоя жизнь была бесполезной, Юлиан, но я был готов дать тебе шанс. Думаю, я слишком тебя избаловал, но я не потерплю, чтобы ты был невменяемым, больным ублюдком, так и не ставшим настоящим мужчиной. Я ведь тебя предупреждал. Ни один мой сын не будет сосать член. Но раз уж переломанные ноги ничему тебя не научили, на этот раз я сломаю все твое гребаное тело.

Он снова надавливает ботинком мне на грудь, в воздухе раздается хруст. Боль затопляет мою грудную клетку, подкатывает тошнота, и из меня вырывается неестественный, пронзительный рев.

Комната вращается, зрение затуманивается, и в этом тумане я вижу силуэт своего отца. Он убьет меня, намеренно или нет.

И все, о чем я могу думать, – это Алина.

И о том, как я в последний раз видел Вона.

Если бы знал, что это произойдет, я бы не стал закатывать эту истерику и требовать от него каких-то чувств. Мне не нравится, что его последнее воспоминание обо мне – это гнев и ультиматумы.

Знай я, что этим все кончится, поцеловал бы его в последний раз.

Но опять же, мы с Воном всегда были из разных миров. Да, они сталкивались несколько раз, но все, что из этого вышло, – только боль.

Четыре года назад

Мне совершенно точно не следовало здесь находиться.

В Нью-Йорке, в сотнях километров от дома, с фальшивым удостоверением личности, которое Сай с неохотой мне сделал.

Я дотрагиваюсь до пресса, вздрагивая, когда боль взрывается в месте ранения. Прошла неделя с тех пор, как я очнулся в больнице, где моя мама выглядела как скелет, а я больше не был в пещере.

И я жил нормальной жизнью, правда.

Пока ко мне не вернулось то непреодолимое желание увидеть Вона еще хотя бы один раз.

Всего раз.

Минут на десять.

Я знаю, что это один из тех безрассудных поступков, за которые папа меня накажет, мама будет страдать, а у Алины снова начнется бессонница – но я не мог игнорировать это желание.

Не после того, что произошло в пещере.

Я украл у него один поцелуй. А в ответ он, кажется, украл мое сердце.

Драматично, знаю. Списываю все на подростковые гормоны. Наверное, это просто очередная влюбленность, как и все, что были до него.

Но кого я обманываю? Это далеко не так.

Вон явно не девушка, и для меня это неизведанная территория, но это не мешает мне выпрыгивать из собственной кожи от волнения при мысли о том, что я снова его увижу.

И не знаю почему, но я просто не могу забыть ощущение его губ на моих, или то, как он хмурится, или как выглядели его мышцы во время тренировки, или как они ощущались моим телом, когда он обнимал меня сзади.

Все это глубоко отпечаталось в моей душе.

Непрерывно крутилось в моей голове последнюю неделю, вторгаясь в мои сны и моменты бодрствования.

И что я сделал? Сбежал из дома, конечно же.

То есть, не совсем, так как я планирую вернуться, но я никому не сказал о своей поездке. Папа выбил бы из меня все дерьмо, если бы узнал, что я отправился в Нью-Йорк после того, как он объявил войну отцу Вона, а мама и Алина начали бы волноваться. Они и так суетятся вокруг меня, но мама слишком слаба, и ей самой нужен кто-то, кто сможет за ней ухаживать.

Так что я улизнул из дома, поймал такси и сел на коммерческий рейс. Может, из-за перелета, но я чувствую себя не очень хорошо, несмотря на множество обезболивающих, которыми себя накачал.

Тошнота подкатывает к горлу, и я останавливаюсь, чтобы перевести дух, пока боль сотрясает мое тело.

Ничего страшного. Я буду в порядке. Папа всегда говорит: если достаточно долго терпеть боль, она в конце концов пройдет.

Что, очевидно, смешно, потому что боль не проходит. Если уж на то пошло, она становится только острее и невыносимее.

Проклятье.

Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь у парковки школы Вона, достаю из джинсовой куртки баночку с парацетамолом и глотаю две таблетки всухую. Надеюсь, они как можно быстрее подействуют, потому что Вон не должен видеть во мне слабака.

Хотя даже в моменты моей слабости он не смотрел на меня свысока, как это делает отец. Наоборот, он даже заботился обо мне, пока мы были в пещере. Так может, и сейчас будет также?

Я улыбаюсь сквозь боль, но улыбка быстро исчезает, когда я вспоминаю, что он бросил меня там.

«Бросил» – слово, которое использовал папа. Он бросил тебя в пещере и спасся сам, пока ты, идиот, дал себя подстрелить.

Нет.

Я прислоняюсь к одной из машин, чтобы перевести дух. Я видел, как Вон дрожал, накладывая швы на мою рану, слышал панику в его голосе, когда он пытался оставаться сильным, хлопая меня по щекам и умоляя не засыпать.

Такой человек не мог просто бросить меня.

Это просто не в его характере.

Я наблюдаю, как ученики бредут по парковке к своим гладким немецким автомобилям. Моя школа такая же отполированная, но в здешнем воздухе есть что-то более легкое – легче того напряжения, что висит в Чикаго. Или, может, это напряжение – мое, тень, которая следует за мной из-за того, кто мой отец.

Все еще август, но, видимо, у них какие-то летние занятия или ознакомительные курсы, к которым Вон присоединился в последнюю минуту, по словам Сая. Что логично. Теперь, когда лагерь закончился, Вон захотел набраться знаний в летней школе. Он слишком прилежный.

В любом случае, именно Сай нашел для меня эту школу и даже достал мне гостевой пропуск. Понятия не имею, как он это делает, и даже спрашивать не буду. Но в типичной манере Сая, он потребовал сказать причину, по которой я хочу сюда приехать.

А потом назвал идиотом за то, что мне вообще нравится кто-то вроде Вона, который никогда не ответит мне взаимностью, и в итоге сделает мне больно. Но идиот здесь только Сай, потому что его тогда не было в той пещере с…

Мои губы растягиваются в улыбке, когда я замечаю, как он идет ко мне, одетый в восхитительно выглядящие черные брюки и рубашку. Ладно, хорошо, это просто черная одежда, но серьезно, она так хорошо на нем сидит, он выглядит таким серьезным и ворчливым.

Мое сердце вспыхивает, блять, при виде него, и боль, пульсирующая в боку, отступает на задний план.

Есть так много вещей, которые я хотел бы с ним обсудить. Например, что произошло между тем, как я заснул, обнимаясь с ним, и проснулся в Чикаго, или почему он не навещал меня – хотя у него даже не было моего номера, что легко исправить.

Я хочу поблагодарить его за заботу обо мне и просто… может, встретиться с ним как-нибудь, если он сможет. Это вроде не что-то особенное, и я не буду настаивать ни на чем, что выходит за рамки его зоны комфорта, так как он натурал.

Моя улыбка становится шире при мысли о том, чтобы помочь ему раскрыться. Может, как и я, он натурал только потому, что не пробовал ничего другого.

В любом случае, мне нужно нечто большее. Он как сводящий с ума зуд, до которого я никак не могу дотянуться.

Я уже собираюсь выйти из-за машины, когда какая-то девушка бросается к нему и обнимает за талию.

Моя улыбка мгновенно исчезает.

Кто эта чертова брюнетка, и как мне от нее избавиться?

Она смотрит на него снизу вверх, говоря что-то, чего я не слышу, и он улыбается. Мое сердце словно крошится, издавая этот дурацкий звук, от которого все внутри болит сильнее, чем от огнестрельного ранения.

Вон редко улыбается, если вообще когда-то улыбался, так почему он улыбается этой девушке?

Затем я вспоминаю, что он влюблен в одну девчонку, которую хочет сделать своей первой, и мое сердце просто разбивается вдребезги, вываливаясь на землю.

Так вот кто его возлюбленная? Красивая, чопорная девчонка, которой он не может перестать улыбаться?

Она встает на цыпочки и целует его.

В ушах начинает звенеть, пока я смотрю, как она целует губы, которые стали моими еще неделю назад. Ладно, «стали моими» – слишком громко сказано. Я прижался губами к его губам, и это ничто по сравнению с поцелуем, за которым я сейчас наблюдаю в HD качестве.

Боль становится настолько сильной, что я оседаю у машины на асфальт, чтобы перевести дух.

Я знаю, что склонен строить ложные надежды, но в этом случае мне стоило забыть об этом, потому что реальность такова, что Вон – натурал. И всегда был только натуралом и только с девушками.

Мой телефон вибрирует, и я рассеянно достаю его из кармана.

Сайрус.

Блять. Он точно скажет: «Я же говорил».

Я отклоняю звонок, не сводя глаз с Вона, целующего девушку. Она растворяется в поцелуе, ее глаза закрыты, пока она ближе прижимается к нему. Его рука зарывается в ее волосы, но его глаза полуприкрыты – не закрыты полностью, просто… отстраненные.

Или, может, это я себе придумал.

Мой телефон снова вибрирует, и я уже хочу снова отклонить звонок, когда вижу, что это сообщение.

САЙРУС

Возвращайся, Юлиан. Твоя мама умерла, а Алина попала в аварию.

Мой мир рушится вокруг меня, когда я читаю сообщение, а затем смотрю на Вона, целующего свою девушку.

Все мои нежные чувства разбиваются вдребезги и трансформируются во что-то более мощное, глубокое и опасное.

Моя одержимость Воном привела меня к большей боли, чем я могу себе представить, и я ненавижу его за это.