Охотясь на злодея

Глава 31

Вон

Юлиан, ответь на мои звонки.

Где ты остановился? Я приеду к тебе.

Слушай, я знаю, что ты расстроен из-за моих слов, но такова наша реальность. Мы не можем изменить то, кто мы такие, и не можем открыто встречаться на виду у всех. Даже ты должен понимать, что нам нужно быть осторожными. Но пойми одно – мне нравится быть с тобой. Дело не только в сексе, и ты для меня не просто случайная интрижка.

Ты мне небезразличен, Юлиан, хорошо? Ты мне очень небезразличен.

Я хочу вернуться в дом, где будем только мы вдвоем. Я возьму несколько выходных на неделе и компенсирую свое отсутствие в эти выходные. Что скажешь?

Разве так плохо просто быть друг с другом? Не втягивая внешний мир в то, что происходит между нами?

Он меня игнорирует.

Даже не читает мои сообщения.

Прошел уже день, а он до сих пор не ответил на мои звонки. Его телефон сразу переключается на голосовую почту, так что, возможно, он просто сейчас в самолете до острова.

Я меряю шагами свою детскую комнату после бессонной, беспокойной ночи. Я хотел уехать к себе домой, но мама настояла, чтобы я остался.

Настояла в том смысле, что они с папой почти не сводили с меня глаз после той внезапной встречи с Юлианом. Я пытался вести себя непринужденно, но то, как часто я дергал за галстук-бабочку, и проверял телефон в ожидании его ответа, явно делу не помогали. В итоге их подозрения только возросли, вот почему я сейчас у них дома – под их бдительным крылом, где, как они думают, я в большей безопасности.

И все это потому, что Юлиан решил заявиться на открытие.

Честно говоря, мне следовало предугадать, что это может произойти, но, с другой стороны, он иногда настолько непредсказуемый, что я, черт возьми, едва знаю, чего ожидать.

Но мне не нравится его молчание. Это на него не похоже.

Лучше пусть он злится на меня, лишь бы разговаривал, а не игнорировал вот так.

Остановившись посреди комнаты, я пишу Гарету – уже лично ему. В прошлый раз он позвонил мне за советом, разрушив иллюзию между Гаретом из реальной жизни и Гаретом с Reddit. И теперь мы просто общаемся, как нормальные друзья, а мне сейчас нужен друг.

Однажды я пожаловался ему, что Юлиан притягивает к себе внимание как магнит. Что каждый второй подкатывают к нему, даже когда на нем надет чертов шлем.

Гарет назвал его бабником и сказал, что я заслуживаю лучшего.

Но это неправда. Юлиан был верен мне с того самого момента, как все это началось. Он никогда не флиртовал ни с кем в ответ – хотя улыбается им, что я совершенно ненавижу.

Все его улыбки – мои.

А что? Я не люблю делиться.

Я

Кажется, я облажался.

ГАР

Рассказывай.

Юлиан заявился на открытие галереи в Нью-Йорке, где я был с родителями, просто потому что я не смог прилететь на эти выходные. Потом потребовал, чтобы я сказал, что у меня есть к нему чувства, а когда я ответил, что наши отношения временные, он разозлился и уехал. И теперь не отвечает на мои звонки и сообщения.

Ой-ой. Похоже, он наконец-то перестал быть твоим щеночком.

Гар…

Что? Ты сам говорил, что он таскается за тобой как щеночек. И принимал это как должное, чувак.

Что ты хочешь сказать?

Очевидно, ты всегда нравился ему сильнее, чем он – тебе. Он больше за тобой бегал, многое спускал тебе с рук, наверное, даже ждал, когда ты сможешь ответить на его чувства, а когда ты сделать этого не смог, ну, у него просто кончилось терпение.

Оно не могло у него кончиться.

Еще как могло.

И что теперь? Все кончено?

Не знаю. А ты хочешь, чтобы все было кончено?

Конечно, нет.

Тогда тебе придется пойти на компромисс. Он, вероятно, хочет, чтобы ты начал серьезнее относиться к вашим отношения.

С чего ты взял?

Потому что я умный. Кроме того, это очевидно. Ты всегда будто был готов в любой момент сбежать, если все начнет усложняться – одной ногой стоял за дверью.

Дело не в этом. Я просто не хочу кого-либо из нас ставить в невыгодное положение или подвергать опасности.

Что ж, этот поезд ушел. Если чувствуешь, что находишься в невыгодном положении или в опасности, уходи.

Я не могу просто уйти.

Оу, наш малыш Вон влюбился?

Я не влюбился.

Чувак, ты помешан на этом парне уже несколько месяцев. Купил отдельный дом, чтобы вы могли встречаться вдали от посторонних глаз, летаешь туда каждые выходные, чтобы просто увидеться с ним. Ты начал даже ездить на мотоциклах – что вообще на тебя не похоже – просто ради удовольствия времяпрепровождения с ним. Не говоря уже о том, что большую часть времени ты только о нем и болтаешь. Что это, если не любовь? Но эй, не торопись. Мне потребовалась целая вечность, чтобы признать, что учащенное сердцебиение рядом с Кейденом вызвано не желанием задушить его – а из-за того, что я его люблю, даже слишком сильно для моего же блага.

Я пялюсь на сообщения Гарета, когда в дверь стучат.

— Войдите, — говорю я, пряча телефон в карман.

Копна фиолетовых волос Лидии проскальзывает в дверной проем, прежде чем она врывается внутрь. Она меньше меня, но такого накаченного телосложения, что ее присутствие невозможно игнорировать. Жилетка, отглаженные брюки, неугомонная энергия. Она всегда была такой – веселой, безрассудной, гордой пацанкой до мозга костей.

Она совершенно на меня не похожа. С самого детства я тихо читал, пока она испытывала гравитацию. Она определенно любит спарринги и бокс больше, чем я.

— Ви, тебе нужно бежать! — она бросается ко мне, хватает за руку и начинает тянуть к двери. — Я тайно выведу тебя отсюда. Поверь, у меня есть план.

— Зачем мне бежать, Ли?

— Объясню позже. Нам нужно уходить прямо сейчас. Шевели батонами.

Дверь, которую она оставила приоткрытой, открывается, и она замирает, когда на пороге появляются мои родители с серьезными выражениями лиц.

— Ой-ой, — говорит Лидия себе под нос. — Опоздали.

— Нам нужно поговорить, сын, — говорит папа без каких-либо эмоций.

— Лидия, дорогая, — говорит мама. — Ты не против, если мы поговорим наедине?

Лидия обхватывает меня руками, обнимая.

— Хочу, чтобы ты знал, – я люблю тебя до безумия и абсолютно точно начну войну ради тебя, Ви.

— Я тоже люблю тебя, Ли, — я похлопываю ее по спине, не понимая, что, черт возьми, происходит.

Вряд ли что-то хорошее, потому что она шепчет:

— Я все еще могу тайно вывести тебя отсюда. Только скажи.

— Я в порядке.

Она отступает, салютует двумя пальцами, затем выходит, закрывая за собой дверь.

Мама и папа устраиваются на диване в зоне отдыха, а я падаю в кресло напротив них, утопая в подушках.

— Что-то не так?

— Как посмотреть, — папа сдвигает на нос очки, его выражение лица настолько настороженное, что заставляет меня сесть прямее.

— Просто скажи ему, Кирилл, — мягко говорит мама, но ее лицо слегка бледно.

Папа выдыхает, медленно и тяжело, прежде чем передать мне телефон.

— Это прислал мне Ярослав.

Одно только имя заставляет мой рот плотно сжаться. Затем я вижу фотографию.

Она зернистая, снятая издалека вчера на парковке, но приближена, чтобы было отчетливо видно Юлиана и меня. Его рука вжимает меня в мотоцикл, пока его рот пожирает мой.

Это был одновременно злой и эмоциональный поцелуй, и я на мгновение закрыл глаза и поддался моменту, потому что просто не могу игнорировать его поцелуи.

А к тому времени, как вспомнил, что мы в общественном месте, и попытался его остановить, оказывается, было уже поздно.

Кто-то явно нас застукал.

— Это то, о чем я думаю? — мягко спрашивает мама.

Я один раз киваю, во рту пересохло, когда я отдаю папе его телефон.

— Простите.

— Не извиняйся. Мы тебя не осуждаем, — говорит мама. — Мы просто хотим разобраться в ситуации.

— Ты начал часто летать на остров, чтобы видеться с ним, так? — спрашивает папа, его тон не такой мягкий, как у мамы, но и не резкий.

— Да.

— Девушка, которая, как я предполагала, заставляла тебя улыбаться после твоего расставания с Даникой, на самом деле оказалась Юлианом, — с улыбкой говорит мама, и хотя это не вопрос, я киваю.

Блять. Поверить не могу, что они узнали об этом вот так. В любом случае отрицать это уже бесполезно, только не при наличии таких доказательств.

И, думаю, что… я слишком устал держать такую огромную часть своей жизни в секрете и мне просто нужно выговориться.

— Как давно? — спрашивает папа.

— Несколько месяцев, но на самом деле уже… четыре года, пап, — мой голос дрожит, слова обжигают на выходе. Какая-то часть меня не может поверить, что я действительно говорю это впервые, и не кому-нибудь, а маме с папой.

— Четыре года? — повторяет он.

Я киваю.

— Четыре года назад в том летнем лагере у меня возникли к нему странные чувства. И после того, как он подставился вместо меня под пулю, они начали усиливаться, и я просто… запаниковал из-за того, что почувствовал подобное к парню, поэтому похоронил это все в той пещере и вместо этого начал встречаться с Даникой. Я убеждал себя, что как только верну свой контроль и структурированную жизнь, эти чувства пройдут.

— И они не прошли? — сочувственно спрашивает мама.

Я качаю головой.

— Я никогда не испытывал таких странных чувств к Данике – ни огня в венах, ни мурашек под кожей, ни инстинкта защищать ее ценой своей жизни. Но с Юлианом, четыре года назад, когда он истекал кровью из-за меня, мне казалось, что единственная моя цель – сохранить его жизнь в безопасности. Но я подавил это чувство, говорил себе, что виной всему адреналин, шок, травматическая привязанность, да что угодно. А учитывая вражду между нами и Чикаго, плюс тот факт, что мы оба мужчины, я окончательно убедил себя, что это невозможно. Поэтому зарыл это глубоко внутри и запер на замок.

— Но в ту секунду, когда он вернулся, эта могила раскололась, и все, что я убил внутри себя, заново ожило. Я боролся с этим, клянусь, боролся, мам… пап. Я так старался держаться от него подальше, но все равно бежал к нему. Каждый божий раз. Мне так жаль.

— За что ты извиняешься? — спрашивает папа.

— За то, что это разрушит весь ваш тяжелый труд, все ваше время, деньги и энергию, что вы в меня вложили. Я был рожден, чтобы стать лидером, а это все уничтожит.

Мама встает, затем садится на подлокотник моего кресла и обнимает меня за плечи.

— Во-первых, ты не был рожден, чтобы стать лидером, ты был рожден, чтобы быть собой и нашим сыном. Прежде всего, ты наш сын, Вонни, хорошо? Во-вторых, нет такого понятия, как «разрушить наш тяжелый труд», потому что ты не сделал ничего плохого. Ты не можешь выбирать, кого любить. Я просто хотела бы, чтобы ты рассказал нам об этом раньше.

— Я даже самому себе не мог в этом признаться, мам. И до сих пор борюсь с грузом ответственности и своими чувствами. Я просто застрял в них.

— Тогда выберись оттуда. К черту ответственность, — папа встает и садится по другую сторону от меня.

— Но… — я смотрю на него. — Я не могу быть лидером, состоя в отношениях с мужчиной.

— Кто такое сказал?

— Кодексы Братвы.

— Да и пошли они к черту. Мы эволюционируем. Эти консервативные старики в конце концов помрут, так что забудь о них вообще. И, сынок, я все еще здесь. Еще несколько десятилетий даже не думай об этом, а если захочешь, тебе и вовсе никогда не придется становиться лидером.

— Нет. Я правда хочу быть как ты, пап.

— Значит, будешь, — он гладит меня по волосам. — Стоит рядом с тобой мужчина или женщина – это никого не касается. И я убью любого, кто решит подумать иначе.

Я громко выдыхаю, будто сдерживал дыхание… годами, оседая в кресле от этого напряжения.

— Влиятельные мужчины могут быть геями, Вонни, — мама гладит меня по плечу. — Твой дядя Антон и мой лучший друг Макс – яркое тому подтверждение, не забыл? Они самые влиятельные мужчины из всех, кого я знаю, живут своей лучшей жизнью, и где? В России.

Папа приподнимает бровь.

— Я думал, что я самый влиятельный мужчина из всех, кого ты знаешь, Solnyshko.

Она дразняще ударяет его по плечу.

— Ты понял, о чем я.

Папа смотрит на нее своим привычным взглядом – словно просто быть рядом с ней ему уже достаточно. Я вырос, наблюдая за ними: две половинки, соединенные вместе, партнеры во всем. И хотел того же.

До сих пор хочу.

Разница лишь в том, что я думал, что это должна быть девушка. Но единственный человек, которого я могу представить рядом с собой, – это Юлиан.

Блять.

Неужели он – мой истинный партнер, как мама для папы? Он безрассудный грубиян, и в нем нет ни капли маминой дипломатии – и все же он единственный, кого я вижу рядом с собой.

Может, Гарет был все-таки прав?

— Дело вот в чем, — говорит мама. — Не позволяй своей ориентации сковывать тебя. Натурал ты, или гей – это не имеет значения, пока ты счастлив.

— Я не натурал и не гей. Би, наверное. Честно говоря, не знаю. Не хочу навешивать ярлыки. Я просто… забочусь о Юлиане больше, чем считал возможным. Это началось… нет, забудьте. Не хочу вас утомлять.

— Ерунда. Ты наш единственный сын, — говорит папа. — С чего ты решил, что утомляешь нас?

Мама гладит меня по плечу.

— Продолжай. Расскажи нам побольше о Юлиане.

— В самом начале я его ненавидел. Он был слишком шумным и жестоким, а еще у него руки все были измазаны в крови, когда он впервые пришел со мной поздороваться. Мне постоянно приходилось сдерживать себя и напоминать, что я в лагере не просто так. Но за те недели, что мы провели вместе, я начал втайне завидовать тому, каким свободным он всегда был. Его не тяготили совершенно никакие обязательства в отличие от меня.

— И ты все время так думал? — спрашивает папа.

— Да, наверное. Это не ваша вина, я просто… слишком много думаю.

— Мы совершенно точно не хотим, чтобы ты чувствовал, будто что-то нам должен, сынок.

— Знаю, — я выдыхаю. — В любом случае, когда я наблюдал за Юлианом – за тем, как он себя ведет и разговаривает, как ему вздумается, как беззаботно смеется и спит на занятиях – я ему немного завидовал. Возможно, я именно поэтому его немного ненавидел – потому что он был слишком беззаботным. Но потом я увидел, как его бил отец, и мне захотелось его защитить. А он смеялся, пока собственный отец его избивал. Он все маскирует смехом, не желая показывать миру свои слабости. После этого на нас напали, и он поймал вместо меня пулю, хотя у него не было на это никакой причины. Он даже не думал, прежде чем сделал это, пап. Тогда я не мог понять, зачем он это сделал, но сейчас могу сказать, что просто потому, что это его натура. Если ему не все равно, хотя бы немного, он отдаст взамен свою жизнь, и я искренне уважаю его за это. Даже если он совсем на меня не похож и сводит меня с ума своими импульсивными поступками.

Мама гладит меня по щеке.

— Похоже, ты нашел свое сокровище.

Мои плечи опускаются.

— Он злится на меня из-за того, как холодно я обошелся с ним в галерее у вас на глазах.

— М-м. Это действительно было некрасиво, — говорит мама.

— Не было в этом ничего такого, — возражает папа.

— Нет, было, — она бросает на него резкий взгляд. — Послушай, Вонни, не все такие хладнокровные и рациональные, как ты и твой папа. Некоторым людям нужны эмоции и твоя реакция. И в случае такого человека как Юлиан, – у которого, я уверена, душа нараспашку – его бы ранила твоя безэмоциональность. Не будь как твой отец несколько лет назад, который сперва все планирует в своей голове, забывая в процессе о чувствах. Это только причиняет боль людям, которые тебя любит.

Папа гладит ее по лицу поверх моей головы.

— Прости меня, Solnyshko.

Она улыбается и целует его в щеку.

Отлично, теперь я скучаю по Юлиану, потому что каждый раз, когда я мягко целовал его в щеку, лоб или ладонь, у него на лице появлялось это совершенно благоговейное выражение.

Я хочу уничтожить это бремя на его плечах и убедиться, что его отец больше не причинит ему боли.

Ярослав прислал эту фотографию папе, значит теперь он о нас знает. Успел ли он уже добраться до Юлиана или еще нет?

Мой пульс ускоряется, когда в кармане раздается вибрация. Я выхватываю телефон, затаив дыхание, но моя надежда разрушается как карточный домик, когда я вижу на экране неизвестный номер вместо имени Юлиана.

— Мне нужно ответить, — говорю я маме с папой и встаю.

— Алло.

— Это Сайрус.

Мои челюсти сжимаются, но я стою на месте неподвижно.

— Чем могу помочь?

— Ярослав знает о вас. Всплыла фотография, где вы вдвоем целуетесь на общественной парковке как идиоты-самоубийцы.

— Ближе к делу, Сайрус.

— Я хочу, чтобы ты сейчас внимательно меня послушал, Вон. Ярослав узнал о сексуальных предпочтениях Юлиана еще давным-давно. Когда ему было шестнадцать, если точнее. Застукал его целующимся с парнем в его комнате. Знаешь, что произошло потом?

Я сглатываю, а мои родители смотрят на меня, нахмурившись.

— Что?

— Он убил того парня прямо на глазах у Юлиана, а затем сломал Юлиану обе ноги. И сказал ему, что лучше пусть будет калекой, чем продолжит носить его фамилию. Он четко предупредил, что если Юлиан не будет держаться подальше от – и я цитирую – этого больного, отвратительного, развратного, ненормального дерьма, он не только выдаст Алину замуж за того, кто больше ему заплатит, но также кастрирует и убьет Юлиана, потому что его сын должен быть настоящим мужчиной.

Я так крепко сжимаю телефон, что удивлен, как он не ломается пополам. Во рту пересохло, каждый глоток как наждачной бумагой по горлу. Я всегда знал, что Ярослав – монстр, но не настолько же. Теперь я понимаю, что имел в виду Юлиан, когда сказал мне: «Тебе выпал шанс один на миллион иметь таких родителей, Mishka». И он был прав. Разница между тем, как отреагировали на мою ориентацию мои родители, и как отреагировал его отец, разительная и пугающая.

— Знаешь, я с самого летнего лагеря знал, что от тебя будут одни проблемы, — продолжает Сайрус. — Теперь он в руках у Ярослава. Он будет его пытать или убьет, и все из-за тебя. Ты бросил его в той пещере и продолжил жить своей счастливой жизнью с Даникой, пока он разгребал последствия. И вот история снова повторяется, — он резко вдыхает. — Исправь это, Вон. Докажи, что я неправ, хоть раз в своей жизни, и сделай для него невозможное.