Под светом Суздаля

VII

В доме пахнет сыростью и старостью. Бабуля, какая-то маленькая и непривычно седая, со всех своих больных ног бежит навстречу и крепко обнимает папу, что-то кряхтит и суетливо предлагает чаю. А я не могу выключить субтитры с лица. Прямо чувствую, как губы искривляются от отвращения. Каждая мелочь в этом доме кажется чужой. Ковер с золотыми оленями на стене у входа. Большая металлическая кровать, на которой давно облупилась краска. Огромная печь рядом с кухней. Странные разноцветные круги под ногами.

– Аль, пойдем к столу, – зовет папа, а бабушка хватает под руку.

– Не морщи нос, а ну пойдем, поможешь мне, – шикает она и тащит за собой.

Вот вам и приветствие с любимой внучкой. Честно, мне кажется, она меня с рождения ненавидит. Всегда я была для нее какой-то не такой. Неправильной. То слишком полной, то чересчур худой. То рисовала ерунду, то вещи выбирала не по сезону. Вот и сейчас она придирчиво рассматривает мой комбинезон с дырками на коленях и асимметричные серьги в ушах – и на ее лице появляется ровно такое же отвращение, как на моем.

– Господи, Алиса! – восклицает она, таща меня за руку на крохотную кухню. Там даже двери нет. Просто дырка в стене, закрытая цветастой занавеской. – Ну что у вас за мода пошла, носите рвань, никакого…

– Я не хочу чай, ба, – перебиваю я и выдергиваю руку.

– Так не пей, кто ж тебя заставляет. – Она шумно вздыхает и подходит к холодильнику. Вернее, некоему его подобию. Маленький древний ящик, явно ее ровесник. А может, и старше, и когда-то видел самих динозавров. – На вот рулет нарежь. И чайник на плите выключи через пять минут.

Мысленно передразнив ее приказной тон, я беру из ее рук рулет и подхожу к небольшому столику, бросив взгляд на плиту. Ну, хоть не в печке готовит, и на том спасибо. Зная бабушкины загоны, она может. Собственно, зимой она так и делает. И летом продолжала бы, если бы не жара. Сколько папа ни бился поставить ей современную технику или как-то обустроить дом, она всегда шла в отказ, истерила и то и дело повторяла, что ей ничего не нужно. Лишь бы он пару раз в год приезжал в гости, брал тысячи заготовок (которые мы с мамой потом непременно втайне от бабули выбрасывали, потому что никто из нас ничего подобного не ест), и на этом она будет счастлива.

Пока я нарезаю рулет самым тупым в мире ножом, бабушка достает из холодильника кастрюлищу размером с котел из фильмов о Гарри Поттере и, кряхтя, тащит ее к столу, заставив меня посторониться и еще раз напомнив выключить чайник. Разложив кусочки сладкого бисквита, пропитанного вареньем и сметанным кремом, на тарелку с розовыми цветочками и золотистой каемочкой, я подхожу к плите. Старенькая, не удивлюсь, если бабуля на ней еще папе в детстве кашу варила. Сейчас на поверхности пыхтит не менее старый чайник. Не такой древний, как плита, конечно, но все же видавший более приятные и эстетичные времена. Голубые цветы на белом фоне давным-давно потрескались. Кое-где виднеется ржавчина. А ручка на крышке и вовсе куда-то пропала.

Класс.

Подойдя ближе к плите, я пытаюсь понять, как ее выключить. Дома у нас все просто – нажал на кнопку, и дело с концом. Здесь же ничего подобного нет. Какие-то выпуклые штуки и длинный металлический шланг, ведущий к заляпанной чем-то трубе. Ее украшает только желтый рычаг, повернутый вниз.

Кажется, я попала. И как эту красотку выключить?

Вода в чайнике уже вовсю кипит. И выйти спросить нельзя! Если бабушка поймет, что я и плиту выключить не в состоянии, словесный поток будет попросту нескончаемым. Присев на корточки, начинаю рассматривать внимательнее, лихорадочно соображая, где найти выключатель, но в голове, как назло, пустота. Достаю телефон и вбиваю запрос в поисковую систему, но снова провал – связь в доме настолько плохая, что соединение прерывается и совсем ничего не выдает. В отчаянии я наматываю прядь темных волос на палец. И что мне теперь-то делать?

– Внуча, ты чего тут расселась на весь проход? – раздается за спиной громкий голос бабули.

– Я это… сережку потеряла, – лгу я и быстро, как можно незаметнее вытаскиваю из левого уха украшение, чтобы она не поймала меня на вранье. – Вот, нашла.

– А, ну понятно, – мычит она и сама выключает плиту. Всего-то поворачивает одну ручку – и все! А потом переводит в горизонтальное положение желтый кран.

Я определенно вундеркинд. Эта ручка ведь единственная была повернута в другую сторону. Как можно было не заметить?

– Ну, надеюсь, хоть чай разлить сможешь? Или опять что-нибудь «потеряешь», чтобы ничего не делать?

Черт.

– Справлюсь, не в первый… – упрямо начинаю я, встаю с пола и, не задумываясь, хватаюсь за ручку. Обжигающий металл касается кожи, и все тело пронзает острая боль. Я уже не слышу бабушкиного крика. И своего тоже. Отдергиваю ладонь и прижимаю ее к себе, пытаясь всеми силами сдуть жжение.

Когда я отхожу от первого шока, то уже сижу на кровати рядом с папой, заботливо держащим мою здоровую ладонь. Бабушка нежными движениями смазывает ожог каким-то оранжевым маслом. Пахнет вкусно и почему-то очень знакомо.

– М-да, избаловал ты ее, сынок… – вздыхает она и кривит лицо. Серые глаза, наша фамильная гордость, сосредоточенно смотрят на красный рубец, рассекающий кисть пополам. – И Ира у тебя совершенно ничего в воспитании детей не понимает! Надо же – схватиться за раскаленный металл без прихватки! Что она там у вас в Москве делает, если даже чай отцу налить не может?

Я молчу, кусая губы. Не говорить же ей, что в нормальном мире все цивилизованные люди давно уже перешли на безопасные электрические чайники. Клянусь чем угодно, если я открою рот, точно не сдержусь и начну кричать. Нервы постепенно сдают. А ведь я здесь всего ничего!

– Ну ладно, целое лето впереди, – будто читая мои мысли, угрожающе шипит она, и я невольно прижимаюсь поближе к папе. – Ис- правим. Обещаю, Олежа, к осени ты ее не узнаешь!

– Мам, не перегибай палку. А то и часа не прошло, а Алиса уже травмирована. – Папа гладит меня по волосам, а я больше не сдерживаю слез. Вдруг сработает, и он все же передумает?

– Где наша не пропадала? – хмыкает бабушка. – Тебя же как-то воспитала. И ничего, хорошим человеком вырос! А Алиске нашей просто надо на землю спуститься. А то летает в облаках, все у нее легко и прекрасно. Телефоны новые – каждый год, платья – какие захочет… Она не умеет быть благодарной, вот что я скажу!

Папа грустно улыбается, а во мне вскипает гнев. У нее что, цель номер один – выбесить меня каждый раз, как мы встречаемся? Почему нельзя быть просто милой бабушкой, обожающей единственную внучечку за то, что она существует?..

– Эй, – возмущаюсь я. – Я всегда говорю спасибо!

– Да я ж о другом! – Бабушка качает головой и противно усмехается. – Не о вежливости. Она порой совсем ничего не значит. Вы, молодежь, чаще говорите, но не чувствуете. Так, лишь бы взрослые отстали, просто потому что надо. Что ты так смотришь? Еще скажи, я неправа!

Я сжимаю папину ладонь так, что он ойкает, а бабушка, доставая из аптечки бинт, продолжает нести свою чушь:

– Вы же совсем не понимаете, что такое благодарность. Не цените ничего. И целей в жизни у вас нет, – продолжает она, злорадно улыбаясь и снова хватая мою руку. – Вот ты, например. Чего за свои годы добилась?

– Мам… – вздыхает папа. – Мы ведь договаривались.

Я кусаю губу. Уж не знаю, к какому соглашению относительно меня они пришли, но бабушка явно не собирается его придерживаться. Ноздри раздуты, лицо стремительно краснеет, и вот она готова выдать свою извечную тираду.

– Твой отец к семнадцати годам уже пахал вовсю. Деньги в дом приносил, учиться успевал и старостой курса был. А ты? Только и умеешь его деньги тратить. Даже поесть приготовить не можешь, – бурчит она, резкими движениями накручивая бинт на поврежденную ладонь и сжимая ее с такой силой, что становится больно.

– Ты ничего обо мне не знаешь! – взрываюсь я и вырываю руку, даже не дав закончить с повязкой. – Закрылась тут в своем склепе, сама мира не видишь, а других учишь!

– Алиса. – Папа хватает меня за плечо. – Не нужно…

– О нет, пусть уж выскажется! – Бабушкина улыбка становится по-настоящему ядовитой. – А что о тебе знать-то? Сама ничего не добилась, зато язык-то совсем без костей. Даже о баналь- ном уважении к старшим ничего не слышала никогда!

– А с чего это старшие решили, что они достойны уважения? Только потому, что состарились? – в тщетной попытке самостоятельно завязать бинт одной рукой фыркаю я. Он не поддается, и злость только растет. – Вот когда старшие сделают что-то заслуживающее уважение, тогда и посмотрим. А то пока они только хамят.

– Нет, ты посмотри на нее, а! – Ее лицо с каждой секундой становится все краснее. Кажется, мне все же удалось выбить ее из колеи. Впрочем, и ей меня тоже. Как и всегда. Один-один, бабуля. Превратим лето в соревнование по уничтожению нервных клеток друг друга? – Нахалка. В кого она такая? Ты таким никогда не был! Разве что в Ирку твою. Говорила я тебе, Олежа, надо держать ребенка в ежовых рукавицах. А она что? Все ей спускает! И вот, пожалуйста. Чего доби…

– А ну, успокоились обе! – басит папа, и бабушка действительно затыкается, а после строит оскорбленную физиономию, бровки домиком, губки сжимает, недовольно качает головой, что-то снова бубнит, встает и уходит, оставляя нас наедине. А после как ни в чем не бывало гремит посудой, о чем-то болтает и смеется с Костей, будто не она только что опустила мою самооценку на самое дно.

Папа прерывает бессмысленные попытки забинтовать ожог и бережно касается ладони. На душе беспросветный мрак.

– Аль, остынь. Хорошо? Дай завяжу. Вот так…

– Пожалуйста, – хрипло произношу я, подняв на него затуманенный взгляд. – Давай уедем?

Но он непреклонен. Завязав аккуратный бантик, дует на ладонь, совсем как в детстве, и горько улыбается.

– Нет, Алиса. Прости, но нет, малышка. Тебе это нужно, пусть ты сама еще и не понимаешь почему. – Он крепко прижимает меня к себе и тяжело вздыхает. – Пойдем ужинать?

Бабушкина окрошка похожа на настоящий кошмар. Ну вот кто в здравом уме добавляет туда рыбу? Это ж как надо рухнуть с небес на землю, чтобы такое в голову пришло? Но я ем и молчу. Слушаю, как папа рассказывает ей о недавних проблемах в компании, которые успешно решил, и вижу, с какой гордостью и теплотой она на него смотрит. Слышу, каким ласковым и добрым бывает ее голос, когда она говорит не со мной, и не понимаю – не могу вспомнить! – с чего началась наша вражда.

Три месяца в аду с человеком, который меня ненавидит.

В одном папа прав – из такого путешествия прежней я точно не вернусь. Вопрос только – живой и в своем ли уме?