Под светом Суздаля

VIII

Первая неделя прошла – и на том спасибо.

Каждый день был пыткой, и начинался он одинаково в семь проклятых утра. С того самого момента, как папа отправился в Москву, бабуля взялась за меня своими ежовыми лапищами. Каждое утро бесцеремонно врывалась в комнату и будила, раздвинув и без того пропускающие свет шторы. А когда я не просыпалась, потому что почти до утра болтала с девчонками, сидя у окна, там, где лучше всего ловила связь, она сдергивала одеяло и во весь голос вопила, что пора бы уже поднимать тощую задницу с кровати и делать какие-то безумно важные, но никому, кроме нее, не нужные дела.

Отвязаться от ее поручений не получалось. Я попробовала однажды: плотнее завернулась в одеяло и грубо попросила оставить меня в покое. Тогда она пожаловалась папе, и он в отместку перевел все деньги с карты, которую выдал мне на лето, бабушке – и теперь она распоряжалась тем, как я буду их расходовать. Теперь я не могу даже сбежать в кофейню или в кино, чтобы хотя бы попытаться насладиться этой пыткой. Так что приходится подчиняться всем ее безумным требованиям, пока отец действительно не решил устроить меня в местную школу, чтобы я провела здесь еще и выпускной год.

Вместо развлечений я день за днем выполняю все новые, совершенно разные задачи. Мне всерьез кажется, что у бабушки поистине безграничная фантазия! В один день она обвязала мою голову пахнущим прокисшим молоком и странно-желтоватым платочком, заставила нацепить старую дедушкину рубаху в клетку, которую лет тридцать назад стоило выкинуть или сжечь, и отправила на усадьбу собирать полосатых жуков с картошки. Сперва было даже не так и плохо – там прекрасно ловила связь, и я несколько часов без перерыва болтала с Надей, обсуждая последние новости из Москвы. Но потом, когда солнце стало нещадно палить, даже это стало пыткой. Домой мне позволили заходить, только чтобы пообедать и попить, так что к вечеру я превратилась в пережаренную креветку. И это несмотря на солнцезащитный крем! Бабуля потом, долго и нудно причитая, что я все, разумеется, сделала не так, мазала меня толстым слоем сметаны, и я всю ночь не спала, а в оба глаза следила за ее наглым рыжим котом – слишком уж тот плотоядно на меня поглядывал.

На другой день, несмотря на все мои жалобы, мы провели кучу часов в огороде, где ругались по меньшей мере восемьдесят процентов всего времени. Остальные двадцать молчали, потому что злились друг на друга. Я никак не могла взять в толк, чего она от меня хочет. Казалось, что выражение «семь пятниц на неделе» придумали для таких людей, как моя бабушка: сперва она заставила меня полить огурцы, а потом накричала, потому что я поливаю их водой из шланга, а не из бочки с дождевой водой. Потом велела набрать лука для салата, а после закатывала глаза, потому что нужно было нарвать только зеленые перья, а сами луковки оставить расти. Затем отправила полоть морковь, а потом с полчаса ахала, потому что я нечаянно перепутала нужные листья с каким-то сорняком и оставила расти вредную траву. Если коротко – кошмар, а не день.

А вчера мы отправились в магазин с огромным списком покупок и провели там несколько невыносимо долгих часов. Этого ей было, конечно же, мало, и она потащила меня на рынок, где долго принюхивалась к мясу, торговалась за молоко и накупила фруктов у своих подружек, с которыми проболтала так долго, что я, все это время державшая в руках пакеты, думала, что вот-вот сломаюсь под их тяжестью. Когда мы все же пошли домой, я взмолилась о пощаде и попросила вызвать такси. В ответ отхватила такой презрительный взгляд, что тут же замолчала. Ручки впивались в пальцы, и кожу жгло от боли. Причем не только мне – у нее-то в руках были такие же пакеты! Но бабушка принципиально уперлась и топала вперед, ворча что-то об обленившейся молодежи, которой все на свете неохота.

В общем, не жизнь, а настоящая сказка. Правда не диснеевская, а скорее оригинальная версия братьев Гримм.

Сегодня же, когда я, наконец доделав с полсотни ее поручений, распахиваю окно и устраиваюсь на жестком стуле с кружкой ароматного мятного чая, надеясь наконец пообщаться с девчонками, она, словно почувствовав своим острым нюхом, что я собираюсь немного порадоваться жизни, без стука врывается в комнату и первым делом бежит ко мне. Закрывает наглухо окно и, чуть не рыча, произносит:

– Алиса! Ну не открывай ты окна, мы же еще сетку не повесили! Комары ж налетят!

– Какую еще сетку? – удивляюсь я и даже не пытаюсь теперь достать телефон из кармана. – Бабуль, ты меня извини, конечно, за странные вопросы, но как ты собралась ее вешать на свои деревянные окна? Не на скотч же нам эту твою тряпку клеить!

Она смотрит на меня, как на солнце. Кривится и щурится, в общем. Морщинистое лицо еще больше скукоживается и теперь напоминает перележавшее в тепле яблоко. Тело постепенно сжимается, готовясь к новой выволочке, но, на удивление, она только качает головой и скрещивает руки на груди.

– Слушай, я-то думала ты умнее, а ты, похоже, все-таки совсем в своей Москве думать разучилась, внуча. Малярную сетку на кнопки крепят. Какой еще скотч?

Вот так да-а… Приплыли, называется. Нет, за эти дни я, конечно, заметила, что премудростей у бабули – как и прибабахов – немало, но чтоб такое…

Усмехнувшись, встаю. Кружка жалобно звякает о комод. Несмотря на потрепанный вид, он единственный во всей комнате мне действительно нравится. Высокий, мне по грудь, искусно вырезанный настоящим мастером, лакированный, почти черный, с золотыми ручками-ракушками. В нем я храню все свои вещи. И каждый раз восхищаюсь его удобством.

– Значит, кондиционеры ты не признаешь. – Я вглядываюсь в бабушкино удивленное лицо и загибаю палец. – Пластиковые окна с нормальной сеткой от комаров презираешь. Микроволновка – зло. Мои витамины – так вообще отрава. Зато кусок дырявой ткани…

– Да марли же, – поправляет она с гордым видом.

– Прям лучшее изобретение человечества! И творог сделать, и одежду погладить, и спастись от нашествия насекомых!

Я усмехаюсь, чувствуя вкус близкой победы. Вижу, как она открывает рот, чтобы начать извечный спор о вреде пластика, таблеток и мифического излучения. Надо срочно менять тему, пока не поздно, иначе провал! А уж этого я за неделю натерпелась. Хочется хотя бы изредка выходить победительницей из наших словесных перепалок.

– Ну да ладно. Ты чего-то хотела, ба? Чего врываешься без стука? Вдруг я переодеваюсь? – Склоняю голову набок и прищуриваюсь. Теперь наступает ее очередь закатывать глаза. Бабушка снимает платок, встряхивает его, поправляет седые, короткие и сухие, как солома, волосы и снова завязывает головной убор бабочкой на затылке.

– Чего я там не видела-то? – фыркает она. – Ты вот что, в магазин давай сходи. У нас сметана закончилась, – просит она и достает из кармана любимого халата потрепанный кожаный кошелек. Местами облупившийся, кое-где совсем почти дырявый. Боже, будто у нее сын не известный бизнесмен Олег Теплов, а алкаш дядя Вася из соседней подворотни! Что за любовь к древним артефактам, я не понимаю!

– У меня непереносимость лактозы, ба. Какая сметана? – Я снова беру в руки чай. Он уже почти остыл и потерял нужные вкусовые нотки. Стал горчить и неприятно пощипывать язык. Со вздохом отставляю кружку.

– А ты что, одна тут живешь? – Бабуля поднимает бровь. – Я вот борщ без сметаны не ем.

– Я борщ в принципе не ем, – морщусь я. – Фу! Отварная капуста, ну настоящая же гадость!

– Ну извини, – хмыкает она, открывает кошелек и достает оттуда несколько мятых банкнот. – Фуа-гра и этих ваших слизняков у меня нет.

Я удивленно таращусь на нее.

– Каких еще слизняков, ба?

– Да любых. – Она пожимает плечами и морщится. – Мы как-то ели на твой день рождения, мерзость та еще…

– А-а, улиток, что ли? – вспоминаю я, как пять лет назад мы в Париже попробовали эскарго. Нам они настолько понравились, что это стало маленькой майской традицией. А когда мы спустя несколько лет после этого путешествия вернулись в Россию, папа привез бабулю на мое пятнадцатилетие. Мы всей семьей отправились в ресторан, где она впервые попробовала улиток, и, клянусь, это был лучший подарок на день рождения в том году. То, как она сперва давилась моллюсками, пытаясь все же распробовать их и полюбить, а потом минут двадцать без перерыва отчитывала папу за то, что он потратил деньги на «какую-то ерунду», заставило нас с мамой согнуться пополам от беззвучного хохота. Не хотелось попасть под горячую руку, но все же приятно, когда ворчат и ругаются не на тебя.

– Ну да. – Бабушка кивает и протягивает две пятидесятирублевые купюры. – Так, на вот тебе сто рублей, сходи за сметаной. И себе купи что-нибудь.

Что? Крыло от Боинга? Да на такую сдачу не особо разгуляешься!

Недовольно морщусь, но деньги беру. В конце концов, сейчас, когда я не могу даже банально кофе купить, каждые десять рублей на счету. Глядишь, еще неделя таких прогулок до ближайшего магазина, и я свожу себя в кофейню, смогу купить любимый фисташковый чизкейк и впервые наслажусь каждой минутой в этом дурацком городишке!

Зашнуровав кроссовки и проверив в зеркале, все ли в порядке с прической, я в прямом смысле выбегаю из дома. За все эти дни вылазки из заточения можно было пересчитать по пальцам – походы с бабушкой за покупками я не считаю, а вот пару прогулок в парк неподалеку в счастливом одиночестве – вполне. Возможность легально убегать из дома мне нужна, и даже очень. Так что я не отказываюсь от любой, пусть и самой крохотной. Не скажу, что сильно впечатлилась обстановкой: зелень везде примерно одинаковая. Да и город оказался воистину неказистым. Крохотный, низкий и какой-то слишком уж простой. За все время, что я гуляла по нему, не встретила ни одного небоскреба, будто все жители синхронно решили не строить дома выше трех этажей, чтобы сохранить подобие аутентичности древнего Суздаля.

Правда, маме удалось-таки поразить меня неожиданным фактом! Как-то во время прогулки по пустынным улицам я, задумавшись, не заметила, как прошла улицу за улицей, пересекла реку и оказалась у внезапно очень знакомого внешне строения. Следующие полчаса я рассматривала его со всех сторон, пытаясь вспомнить, где же видела его прежде. Сделала несколько фотографий с разных ракурсов и отправила их маме. В конце концов, не только папа когда-то жил в этом захолустье, но и она! Должна знать местные достопримечательности, так? В ответ она прислала любимый стикер в виде покатывающегося со смеху гуся и вдогонку к нему голосовое сообщение: «Неужели ты не помнишь? Это здание когда-то использовали как крышу в твоем любимом фильме „Чародеи“! Да, это на ней верхом на белом коне сидел Сатанеев! Вообще, в Суздале достаточно много фильмов снимали, почитай в интернете».

В детстве я сходила с ума от истории волшебницы, живущей в чудесном городе, всплывшем из-под воды, и ее возлюбленного, простого, но смелого человека, который любил ее настолько, что решился на подвиги, чтобы расколдовать любимую! Так что теперь, гуляя по городу, я вглядывалась во все, даже самые крохотные детали улиц, пытаясь узнать какие-то знакомые по фильмам места.

Вот и теперь, выйдя из магазина и решив не тратить кровно сэкономленные рубли на пакет, я гордо держу баночку со сметаной в одной руке и разглядываю все, что меня окружает. Второй прижимаю к уху телефон. Мама не берет трубку вот уже пятый звонок подряд! И это так она по любимой дочке скучает?

– Привет. – Слышу родной голос и выдыхаю с облегчением. – Родная, ты как? Все в порядке? Бабушка совсем замучила?..

– А ты как думаешь? – хмыкаю я, и мама тихо стонет.

– Мне очень жаль, малышка. Я по тебе скучаю, – ласково говорит она, и на душе теплеет. Мамин голос – как объятия. Самые крепкие, теплые и приятные в жизни. Стоит ей сказать хоть слово, как мне всегда становится легче дышать.

– Я по тебе тоже, мамочка…

Несколько минут мы говорим ни о чем. Я рассказываю о бабушкиных подружках, которые пару дней назад заходили в гости. Вот то была отдельная пытка! Невозможная. Они устроились у окна и вовсю сплетничали, обсуждая, как какая-то рандомная женщина с соседней улицы в сорок лет родила первого ребенка. Не помогали даже наушники: они гоготали так, что спас бы только полет в космос! Мама осуждающе молчит, и я чувствую, как она закатывает глаза.

– В общем… передай папе, что у меня тут не жизнь, а натуральная сказка. Превращаюсь в Золушку, – хмыкаю я, присаживаясь на одну из скамеек, и поднимаю голову наверх.

Солнце играет со звездами на синих куполах белокаменной церкви, и это привлекает мое внимание. Никогда не видела ничего подобного, а храмов мы с родителями посмотрели немало. Любуясь отблесками света, я думаю о звездной ночи, чистой и безмятежной, безветренной и очень теплой, как та, из далекого детства. Мы с родителями тогда устроили поход и решили заночевать у реки. Развели костер, жарили на нем картошку, зефирки и сосиски, болтали обо всем на свете и, завернувшись в один теплый плед, долго смотрели в небо. Те звезды не горели золотом. Зато они запомнили папину неумелую игру на гитаре, мамино теплое пение и мой счастливый смех.

Как давно это было… В те далекие времена мне для полного счастья хватало только родителей и хотелось проводить как можно больше времени с ними. А сейчас я совсем взрослая. Мой мир состоит не только из них. Теперь я ищу спокойствие не в папиных руках и не в мамином теплом голосе, а в людях, которые меня окружают. Пытаюсь строить жизнь без оглядки на родных, найти себя настоящую, понять, кем я должна быть.

Порой мне кажется, что я сбилась с пути, ведь раньше я четко знала свою миссию. Наивно думала, что стану настоящей художницей, свяжу свою жизнь с искусством, стану дарить людям счастье и сама буду счастлива. Но теперь это невозможно. Я и не помню, когда в последний раз прикасалась к кистям, и вряд ли решусь, после того что случилось два года назад. Это слишком страшно. Но за что бы я теперь ни бралась, все кажется пресным. Я безразлична ко всему. Шоппинг с девчонками помогает заглушить пустоту в душе, но иногда, просыпаясь в холодном поту, я задаюсь одним-единственным вопросом: а вдруг для меня не найдется никакого дела? Что, если я навсегда останусь лишь пустой оболочкой, без целей на будущее, просто прожигающей жизнь?

Здесь эти мысли стали посещать меня чаще. Особенно после бабулиных ежедневных нотаций, в которых она повторяла одно и то же: я бесполезна и совершенно ничего не умею. И с каждым днем в этом городе подобные мысли все больше захватывают мою голову. А вдруг она права?

– Алис. – Мама мягко прерывает поток воспоминаний, и я стираю внезапные слезы. Что это?.. Наверное, свет слишком яркий. – Знаю, ты злишься на папу, но он тебя очень любит. Я вот что думаю… Если тебе удастся показать ему, что ты изменилась, он все же смягчится и заберет тебя пораньше. Я же вижу, он тоже переживает. Но…

– Да он мне не поверит, даже если я собственноручно помидоры выращу и сделаю из них салат, – вздыхаю я. – Почему ему так важно, чтобы я была здесь? Если он действительно хотел оградить меня от влияния друзей, то почему не отправил на учебу в Англию?

Мама несколько бесконечно долгих секунд молчит. А потом произносит еле слышно:

– Ты же знаешь, он вырос в этом городе. Олег считает, что тебе полезно побыть вдалеке от столицы, не только от друзей. Понять, как он жил раньше и каких усилий ему стоило добиться того, что у тебя есть сейчас. Доченька, он не желает тебе зла. Надеется, ты сможешь понять, что на самом деле важно.

Я морщусь. Опять эти вечные разговоры о главном. Будто я и так не знаю, что ценить! Будто мне нечего ценить…

– Ладно, мам. Мне пора. Ты звони, не забывай о непутевой дочери, – шепчу я напоследок и сбрасываю звонок. Настроение вновь ползет вниз. Даже звезды на куполах больше не радуют.

Встаю со скамейки и убираю телефон в карман. Впервые я так злюсь на маму. Ну почему даже она теперь пытается убедить меня в том, что жизнь в Москве меня изменила до неузнаваемости? Я ведь все так же люблю их. Так же, как в детстве, жду папу с работы, чтобы обнять. Как и всегда долго и с душой выбираю им подарки на все праздники. Делаю все, что бы они ни попросили. Да, я оступилась и сделала глупость. Ну подумаешь, отказалась от старого увлечения! И что такого в том, что я завела друзей и провожу с ними больше времени, чем с семьей? Ведь ничего же страшного…

Возвращаться домой совсем расхотелось. И так слезы комом в горле застряли, а там еще бабушка со своим капустно-свекольным кошмаром. Шагая по пыльной брусчатой дороге, я прохожу мимо зданий и людей, не обращая на них внимания. Справа мимо проезжают машины, где-то неподалеку играет на трубе уличный музыкант. А я смотрю под ноги и кусаю губы от обиды. В голове крутятся десятки планов, как заставить их поверить мне. Как доказать, что папина терапия сработала, чтобы вернуться домой пораньше? Но все идеи кажутся бредовыми. Даже безумными.

– Ладно тебе, Анька, не бойся. – Слышу веселый голос почти у самого уха и поворачиваюсь. Мимо проходят парень с девушкой. Она морщится и качает головой, золотистые кудряшки подпрыгивают и пружинят у ее плеч.

– Я уже сказала, что не полезу. Точка.

Парень лишь вздыхает, а потом кивает и говорит что-то уже тише. Щелкает подругу по носу, она показывает ему язык и улыбается. Он перехватывает у нее черную сумку с камерой и стремительно скрывается за поворотом.

– Вот же безумный… – ворчит девушка и идет вперед, цокая невысокими каблучками. Пройдя мимо выкрашенной в красный цвет церкви – боже, сколько их здесь? – мы обе оказываемся перед насыпью. Незнакомец ловко взбирается наверх, держа в руках сумку, будто сокровище. А я тут же понимаю, почему неведомая мне Аня не решилась пойти с ним – дорожка-то явно не для такой обуви.

Зато мне терять нечего. На высоте всегда думается легче. Посижу, посмотрю на мир и, может быть, придумаю что-то стоящее?

Подняться оказывается сложнее, чем я ожидала. Банка со сметаной никак не желает помещаться в карман, так что приходится тащить ее в руках. И как этот фотограф, уже вовсю щелкающий затвором камеры, взлетел туда с такой скоростью? Я пять раз чуть не упала, а ведь еще и треть пути не проделала. Снизу холм казался не таким уж и высоким! А когда я, наконец, взбираюсь на вершину, чувствую, что меня можно выжимать. С лица течет, волосы прилипли к щекам и шее.

Но вид того стоит.

Справа по узенькой речке друг за другом плывут три маленькие лодочки с романтичными парочками на борту и открывается изумительный вид на роскошный цветущий луг. Слева на земле устроились небольшие деревянные домики с черепичными крышами. Крохотный квадратик неподалеку от насыпи заполонили детские игрушки. Из широких бревен кто-то добрый сделал удобные стульчики и даже стол. Маленькая бревенчатая песочница, выкрашенная в желтый цвет, заполнена резвящимися шумными детьми. На фоне реки и зеленого луга этот маленький городок кажется чужеродным, но прекрасным. Но больше всего удивляют детская горка и качели, устроенные на деревянных брусьях. Треугольная крыша едва прикрывает столбы, но выглядит это все как небольшое произведение искусства, будто кто-то очень ловкий сделал все это своими руками, чтобы порадовать детишек.

Слезы наворачиваются на глаза. Почему все во взрослой жизни так сложно? Почему нельзя быть такими же легкими, как те дети внизу, что ссорятся и в тот же момент подставляют друг другу мизинчики? Разве так сложно радоваться каждому моменту и любить жизнь такой, какая она есть? Видимо да, раз вместо этого мы придумываем глупые проблемы на свою голову. А хуже того – пытаемся их решить и впутываемся в новые. Так и рождается клубок, который со временем собирается в огромный снежный ком и давит на плечи. Иногда убивает, а иногда делает сильнее.

Вдыхаю теплый воздух полной грудью. Я обязана уехать отсюда. Вернуть свою прошлую жизнь. Даже если это случится не так скоро, как хотелось бы, мне просто необходимо снова стать частью чего-то важного.

Прикрываю глаза и поднимаю голову к небу. Тело постепенно расслабляется, дыхание становится ровнее, и я успокаиваюсь. Все наладится. Я же сильная девочка – со всем справлюсь. Но тут я теряю равновесие. Чья-то сильная спина врезается в мою, и я спотыкаюсь. В какой-то момент земля уходит из-под ног, и трава стремительно приближается к лицу. Я вскрикиваю и жмурюсь. Все что угодно, лишь бы не видеть приближающуюся зелень. Уже готовлюсь к острой боли, но тут сильная рука подхватывает меня за талию и резко прижимает к себе.