Под светом Суздаля

XXVII

После обеда, когда я все же заставляю себя выползти из кровати, бабушка уходит в магазин и обещает принести каких-нибудь фруктов.

– Ко мне должны заглянуть подружки, бабуль, – предупреждаю я. – Мы будем в моей комнате, тебе не помешаем, ладно?

Она только кивает, но осматривает меня с настороженностью во взгляде. Может, папа ей что-то рассказал о той ночи? Вслух она ни разу не упрекала меня в том, что случилось, после того самого первого дня, когда я обожгла ладонь. Но сейчас мне кажется, что она все знает. И будто ей не нравится, что те, с кем я была тогда, окажутся у нее дома. Но бабушка ничего не говорит, лишь снова обещает принести чего-то вкусненького и уходит. А я дожидаюсь, когда зазвонит телефон, и иду открывать девчонкам дверь.

У Кати в руках тортик. Надя бросается ко мне с объятиями, а Лена держится чуть в стороне. Наверняка боится заразиться. И правильно, я бы тоже боялась.

– Не стойте, проходите, – говорю я тихо и снова кашляю. Уже не так сильно, но все же.

Мы входим в дом, и я провожаю их в свою комнату, а сама иду ставить чайник. Нарезаю тортик, расставляю все на стареньком пластиковом подносе и возвращаюсь к ним. Подружки осматривают обстановку, и я вижу пренебрежение, ясно нарисованное на их лицах. Даже обычно безразличная ко всему Лена и та смотрит вокруг с изумлением.

– Ну что, подруга… Теперь я еще больше понимаю, почему ты так хотела вернуться домой, – хмыкает Надя, устраиваясь на кровати. – Жить здесь… м-да уж. Эй, Катюш, сделай-ка пару фоточек? Тут почти как в том музее, да, Лен?

Интересно, она всегда звучала вот так цинично? Как понять, действительно ли я вижу ее настоящее лицо или смотрю на мир через призму новых знаний? Как быть уверенной в том, что делаешь, если так страшно совершить ошибку и поплатиться всем, что так долго строила?

– Ну, нет. – Лена качает головой, а ее близняшка достает телефон. – Здесь все же комфортнее. Хотя и не совсем уютно.

– В любом случае, – Катя делает пару снимков Нади на фоне почти голой стены, а потом и рядом с выкрашенной в белый печкой. – План по возвращению домой прошел отлично? Что говорит твой папа?

– Что приедет за мной сразу из командировки. – Я пожимаю плечами. – Где-то в начале августа.

– В начале августа? А мы думали, он пришлет за тобой машину уже сейчас, – расстроено дует губки Надя. – Ну вот…

– Ну это лучше, чем в сентябре, – резонно замечает Лена.

– Это да, – вздыхает Бессонова, забирает у Кати телефон и снова садится на кровать. Берет в руки старую бабушкину кружку, и я вижу, как на ее губах мелькает едва заметная усмешка. Но потом она с легкостью трансформируется в приятную улыбку. – К тому же теперь, когда нашу Элис ничего здесь не держит…

– Что ты имеешь в виду? – перебиваю я, а Катя тихо смеется.

– Да твоего деревенщину, конечно!

Надя согласно кивает.

– Знаешь, милая, ты меня, конечно, извини, но я таких дураков еще не встречала… Как ты только на него запала вообще? – смеется она, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть на нее весь этот чай. А хочется. Очень хочется!

– Это еще ладно, – фыркает Катя. – Ты рожу его вспомни. Наивная, как у простофили. Такого даже я разведу за три секунды.

Они дружно хохочут, а я смотрю на Ленку. Вижу, как с каждой секундой все больше белеет ее лицо. Интересно, почему она никогда не вмешивается? Всегда ли она действительно замечает, что несут эти двое?

– А подружка его… – Надя захлебывается от смеха и передразнивает Аню. – «Ой, Наденька, я ваша фанатка! А вы дадите мне автограф? Матвей, дай-ка ручку!»

– Тьфу, аж вспоминать противно, – закатывает глаза Катя, а на моих губах появляется некое подобие улыбки.

– Нет, Элис, если серьезно, тебе бы закончить эту игру и вернуться. Знаешь, без тебя в Москве совсем тоскливо… – вздыхает Надя и делает глоток чая. – К тому же, судя по его поведению, не особо ты ему и нравишься. Ну какой нормальный парень после поцелуя стал бы так морозиться? Еще и не навестил ни разу ведь, да?

Я киваю и сама делаю глоток. Теплая жидкость согревает горло и немного облегчает першение.

– Вот видишь! К тому же, – продолжает она, – он же совершенно тебе не подходит.

– Почему ты так решила? – вдруг спрашивает Лена, тоже поднося кружку ко рту.

– Да все просто, дорогая. – Она усмехается и пожимает плечами. – Вспомни его! Взять хотя бы одежду. Потрепанная, явно старая. А эти его волосы? Нет, не спорю, он красавчик, но ведь такие прически никому не идут!

– Но это еще ничего не значит, – морщится Лена.

– Ой, да брось, – фыркает ее близняшка и качает головой. – Это ведь наверняка лишь временное увлечение. Элис, ну давай серьезно? Ты и он? Да что у вас вообще может быть общего? Уверена, ты на него и запала только потому, что тут совсем со скуки помереть можно.

– Вот именно, – кивает Надя и ухмыляется. – Ноль шансов из ста, что этот фотографишко добьется чего-то в будущем. Больше чем уверена: все эти съемки заглохнут, и он очутится где-нибудь на заводе, вкалывая по двенадцать часов в день за гроши. Эй, Элис, ну, не молчи! Скажи уже что-нибудь. Ну же… Ты ведь тоже об этом думала, правда? Элис, слышишь меня? Прием!

Я, конечно же, все слышу. И с каждым новым словом Элис внутри меня становится все тоньше и призрачнее, а к концу этого монолога и вовсе исчезает. Я больше не чувствую страха от того, что, вероятно, потеряю их всех и нашу дружбу навсегда. Не боюсь возможного одиночества. В душе остаются лишь предвкушение и надежда на скорую свободу. Надя хватает меня за плечо и тихонько трясет.

– Элис, милая, ну ответь же… – растерянно просит она. – Ты нас пугаешь!

Я поднимаю взгляд и улыбаюсь настолько широко, как могу. А после вырываю руку и встаю. Отхожу чуть назад, ставлю чай на любимую черную тумбочку с позолоченными ручками и скрещиваю руки на груди.

– Меня. Зовут. Алиса.

Надя замирает и удивленно смотрит на меня.

– Извини? Я… я не понимаю. Элис, да что случилось? Ты обиделась на меня?

Обиделась? Какое глупое слово. Как же оно не подходит к тому, что я чувствую! Нет, это не обида, милая. Это ярость. Клокочущая, ревущая, выжигающая тебя из моего сердца.

– Дорогая, но это же глупо, – говорит она изумленно. Ее глаза наполняются влагой, но теперь меня это совсем не трогает. Я уже видела настоящие слезы тревоги и страха, и они совсем не похожи на эти. – Не подумай, что я принижаю твои чувства, я… Я ведь просто хотела тебя защитить, понимаешь?

– Защитить? Ты, наверное, шутишь? – смеюсь я, но ничего веселого в этом смехе нет. – Ты за несколько минут с легкостью решила всю мою дальнейшую жизнь за меня. Как делала все эти два года!

– Ты чего, Элис? – Катя озадаченно смотрит мне в глаза. – Неужели ты и в самом деле с него поплыла? Брось, да он ведь ничего тебе не даст, кроме красивых глазок и очаровательной улыбочки. Ой, прости, еще великого и могучего «потенциала»!

– Вы его совсем не знаете, – отрезаю я.

– Да тут и знать нечего, – фыркает Катя. – Он лох. Теплова, включай мозги, пожалуйста, хоть иногда, а?

– Кать, давай помягче, – просит Надя, стирая слезы со щек. Она даже плачет красиво и элегантно. – Элис, подумай как следует. Не надо с нами так шутить, хорошо? Мы просто хотим тебе помочь, вот и все.

– Нет, Надь. Я вовсе не шучу, – говорю я, не сводя с нее прямого взгляда. Может, ей станет стыдно и она извинится? Но нет. По ее щекам снова струятся слезы. Интересно, а сколько она репетировала, прежде чем научилась пускать их в любой момент по своему желанию?

– Что ты задумала? – дрожащим голосом произносит она.

– Снять с тебя твою глупую маску, – отрезаю я и делаю шаг вперед.

– Алис, успокойся, пожалуйста, – мягко просит Лена. – Ты что, не видишь, что ее уже всю трясет? Давай вы потом поговорите? Когда вы обе выдохнете и придете в себя?

Я горько улыбаюсь и качаю головой.

– Нет, Лен. Мы поговорим сейчас, и точка.

Чем ближе я подхожу к Наде, тем больше от испуга и шока расширяются ее глаза. Она сжимается, держа в одной руке кружку с чаем, а другой стискивает драгоценный телефон. Будто боится, что я ее ударю.

Расслабься, милая. Сегодня я собираюсь бить исключительно словами.

– Скажи, а с чего ты решила, что можешь встать между мной и моим будущим? – тихо спрашиваю я, давая ей последнюю попытку оправдаться.

– Я всего лишь хочу тебе помочь, вот и все… – твердит она, а я снова захожусь тихим смехом, переходящим в лающий кашель. А потом качаю головой и горько улыбаюсь.

– Я скажу тебе, чего ты хочешь, Надь. Вы с Катей стараетесь изо всех сил, чтобы я забыла единственного человека, которому по-настоящему дорога, только и всего. Вы обе захотели сломать меня снова, как тогда, в восьмом классе, чтобы я вернулась к вам. Осталась послушной куклой. Простите, девочки, но нет. Я больше этого не хочу.

– Что ты несешь, Теплова? – вскидывается Катя. – Ты о чем вообще? Хочешь сказать, тебе это чучело дороже нас?

– Хочу, – не спорю я. Он мне дороже целого мира, если так подумать.

– Да ты тупеешь на глазах! – хохочет она. – Элис… Ладно, окей, Алиса, как скажешь. Но учитывай, что еще в самом крайнем случае месяц – и ты снова уедешь в Москву. Не боишься, что снова останешься там одна?

Удар бьет точно в цель. Что я буду делать в свой последний учебный год? Проведу его в одиночестве? Если мы с Матвеем все же решим быть вместе, то в Москве рядом со мной не будет никого, чтобы просто пережить это время. Он ведь по какой-то причине передумал туда ехать.

Но и становиться вновь марионеткой я не собираюсь.

– Нет, – говорю я, гордо подняв подбородок.

– Элис, брось, мы ведь друзья, – шепчет Надя.

– Друзья? – тихо фыркаю я. – Действительно? Надь, скажи, а тебе еще не надоело играть?

– Не понимаю, о чем ты… – сглатывает она, а затем судорожно вздыхает. – Ты моя лучшая подруга. Я не понимаю, за что ты так…

– Какой мой любимый мультик? – вдруг резко спрашиваю я.

Я долго не могла вспомнить, почему в самом деле не пересматривала «Короля Льва» все эти годы. Ведь столько раз собиралась, но боялась сделать это одна, мечтала разделить детские эмоции с самыми близкими людьми. А теперь знаю почему!

Никто и никогда не пытался поддержать мое желание. Каждый раз, когда я силилась выдвинуть этот мультик на наши кинопосиделки, его опускали в самый конец списка. Никто не хотел плакать, всем хотелось веселья. И никто не хотел замечать, что действительно интересно мне. Чего я хочу.

Я же всегда уступала. Шла на поводу. Делала все, чтобы оставаться хорошей. Держаться на плотике идеальности, разрешая творить с собой все что угодно, зарывать в комплексах, лишь бы не погрязнуть в жутком чувстве ненужности.

– Что? – Надя удивленно моргает, пытаясь прощупать, понять, где скрылся подвох. Сейчас я буквально вижу, как в ее голове крутятся шестеренки, как не сходятся кусочки привычного пазла.

– Просто ответь, – устало говорю я. – Какой мультик я люблю больше других? Дам подсказку – он диснеевский.

Она кусает губу, изображая беззащитную невинность. Но я вновь не верю ей.

– Алис, я не понимаю, чего ты хочешь этим добиться, – встревает Лена.

– Ответа, – серьезно говорю я. – Так что, Надь?

– Я… я… не знаю… – запинаясь, признается она, и две огромные слезинки срываются с ее ресниц. – Может быть, «Лило и Стич»? Мы ведь всегда вместе смотрели его. Да?

Я выдавливаю улыбку, но она получается слишком уж горькой.

– Мы смотрели его, потому что ты так хотела, Надя. Все два года мы все делали то, чего хотела ты. Даже сейчас ты попыталась сделать так, чтобы я сама приняла решение отказаться от Матвея и вернуться к вам, продолжить нашу «классную беззаботную жизнь». Глупая была попытка, согласись? И ведь тебя не волнует, хочу я этого или нет. Тебе без-раз-лич-но, что мы думаем. И как ты умудряешься всегда делать так, что мы будто сами этого хотим… – хрипло смеюсь я. – Вот уж где загадка! Ведь даже ты, Катя, идешь у нее на поводу. Не замечала?

– Ты что несешь, Теплова? – возмущается Катя. – Солнцем головушку напекло?

– Правда, Алис, несмешно, – хмурится Лена, обнимая уже рыдающую Надю.

– Это скорее твой деревенщина тебе мозги запудрил, а не наша Наденька!

– Ну серьезно, ты посмотри… – Лена гладит Бессонову по голове, пытаясь успокоить. – Надюш, ну не плачь…

Меня больше не трогают ее слезы. Не терзают причитания. Не ломают всхлипы и искусанные до крови губы. Теперь я вижу расчетливый взгляд в заплаканных глазах. Чувствую ее злость от того, что не получается разжалобить. Не верю. Ни единому ее жесту не верю.

Катя, конечно, тоже хороша. Ее слова ранят не меньше, но она далеко не главный кукловод. Как бы она ни пыталась занять эту позицию, как бы громко ни говорила, всем и всегда руководила Надя. Возможно, Лена заметила это сразу и научилась не вестись, и только мы вдвоем не замечали подвоха.

– Алис, – шепчет Надя прерывисто, едва разборчиво. – Мы ведь подруги…

– Мне не нужна такая дружба, – говорю я решительно, глядя в лицо теперь уже бывшей лучшей подруги. – Я предпочту быть совсем одной, чем рядом с такими, как ты.

– Какими? – всхлипывает она, и ее дыхание тяжелеет. Теперь я вижу то, о чем говорила Саша. Ее взгляд был полон надежды. Только вот с одним крохотным нюансом: надежды на то, что я все-таки сломаюсь.

– Расчетливыми и холодными манипуляторшами. Хорошо тебе было, наверное, когда не приходилось тратить деньги, получать все, что хочется, и знать, что при любом раскладе ты выйдешь белая и пушистая? Со мной больше такой номер не прокатит.

Мой голос сочится злостью, а ее дыхание еще сильнее сбивается. В лице Лены появляется паника, а Катя отставляет кружку с чаем. Обе они пытаются ее успокоить, и только я одна стою там, где стояла, и не двигаюсь. Наблюдаю за тем, как Надин взгляд, направленный прямо на меня, постепенно все сильнее наполняется яростью. На моих губах победная улыбка. В ее лице злость.

– Ты… – сипит она, а я прислоняю ладонь к уху. – Ты еще по… пожалеешь.

– Как Саша? – не выдерживаю я и вижу в выражениях лиц подруг изумление.

– А что с Сашей? – Лена поднимает на меня перепуганный взгляд.

– Ты знаешь. Она пыталась вас предупредить, только вы ей не поверили и до сих пор ведетесь на Наденькины игры. Делай, что хочешь, Бессонова. Только не смей больше решать за меня мою жизнь.

– Ты… – ахает она. – Ты что, веришь ей?

– Да ты совсем кукухой поехала! – восклицает Катя. Дверь со скрипом открывается.

– Ну что, девоньки, посидели, пора и честь знать, – неприветливо ворчит бабушка. – Давайте, собираемся и уходим. Алисе отдых нужен, она все-таки болеет.

– С головой у нее точно проблемы, – цокает языком Катя, и они с сестрой помогают Наде встать.

– Ты хоть понимаешь, что без нас ты вообще никто? – смотрит прямо на меня Надя, и я отчетливо вижу ярость в обычно светлых и спокойных глазах.

Каждое слово бьет наотмашь, будто пощечина, которая должна бы отрезвить, привести в порядок, но на деле только сильнее злит. Кто я без них? Человек. Живой, со своими тараканами в голове, добрый, сильный и верящий в лучшее в людях. Искренний, с глупым, но заразительным смехом и большой любовью к окружающим в сердце. Уж лучше я буду одна, но останусь собой, чем снова позволю кому-то перекраивать меня под свои стандарты.

– А были ли мы подругами, Наденька? – Прищуриваюсь и смотрю в ее искривившееся лицо. Катя хмурится сильнее и тянет ее к выходу.

– Пролечись сперва, а потом поговорим.

– Я уже все сказала, – хмурюсь я.

– Это последнее слово? Значит, мы тебе больше не нужны?

Качаю головой, но смотрю на Лену. Вот с кем отношения терять не хочется. Она в нерешительности смотрит на меня и пожимает плечами. И спустя пару бесконечно долгих минут они уходят. Я, обессиленная и опустошенная, сажусь на кровать и закрываю лицо руками. С одной стороны, в душе царит свобода. Больше ничто не давит на мои плечи. Хочется петь и танцевать от радости, ведь теперь я сама буду творить свою судьбу. А с другой… свобода оборачивается пустыней. Жгучей, опасной, жестокой. Что, если я ошиблась? Что, если поставила не на то? Была слишком резка? Вдруг они правы, и Матвею я совсем не интересна?

– Ну все, они ушли. – Бабушка, кряхтя, усаживается рядом со мной. – Хоть бы посуду за собой убрали. Некультурные у тебя подружки, внуча.

Я тихо всхлипываю и только тогда замечаю, насколько мокрыми от слез стали ладони. Бабуля вздыхает и вдруг прижимает меня к себе.

– А ну-ка, не плачь. Все ты сделала правильно. Таких подруг гнать надо поганой метлой. Я бы и раньше зашла, да ты сама справилась… И как ты только с такими гадюками дружила, а? Надо же…

Слезы вмиг смачивают ее любимый халат, но одновременно с ними страхи постепенно уходят. Совсем одна я не останусь. Как минимум у меня есть родители. Бабуля. Я смогу попытаться наладить отношения с Сашей и подружиться еще с кем-то, ведь теперь знаю, чего не потерплю по отношению к себе. Даже при самом плохом раскладе я уже в выигрыше, не так ли?

– Бабуль… – шепчу я. – Скажи, а пока я болела… Матвей не заходил?

– Бывал разок, – кивает она. – Я думала, ты помнишь. Ты ведь его по имени позвала, улыбалась, пока он с тобой сидел, что-то ему отвечала… Ты что, забыла?

На сердце становится чуть легче. Значит, он все-таки был рядом – и это не галлюцинации.

– Я его видела сегодня, он в магазине мне попался. Обещал заглянуть, как только сможет. Нравишься ты ему, внуча, зуб даю!

Тихо смеюсь и вытираю последние слезы.

– Ба, да у тебя же все зубы вставные!

– Ну, тогда всю челюсть, – фыркает она и качает головой. – Давай, не кисни. Уверена, ты еще встретишь хороших людей, и все у тебя наладится. А пока пойдем-ка, я там тебе виноградику принесла. Вчера вон твой любимый фильм показывали, сейчас повтор будет, про этих, недоупырей.

– Может, вампиров? – Поднимаю бровь и встаю вместе с ней.

– Нет, вампиры – это у Брэма Стокера и Энн Райс. Вот где вампиры. А эти светящиеся школьники – недоупыри, – поясняет она, заставляя меня рассмеяться еще громче. – Пойдем, хоть объяснишь мне, что к чему, а то я вчера пыталась, но ничего не поняла.

Смотреть с бабулей «Сумерки» почти так же смешно, как когда-то с Сашей. Хотя нет, даже смешнее. Ее комментарии заставляют меня забыть обо всем, и я медленно, но верно прихожу в себя. Отвечаю на десятки ее вопросов в рекламную паузу и пью теплый бульон, пока она закатывает глаза на знаменитой сцене со львом и овечкой. Приходится напрячь все свои фанатские извилины, чтобы рассказать ей несколько интересных фактов. Например, о том, что продюсеры, по слухам, хотели избавиться от этой сцены, но автор настояла, и она стала культовой. Бабуля только морщится и говорит, что если бы ей было пятнадцать, то она наверняка впечатлилась бы, но в семьдесят три уже как-то поздновато. Тогда я объясняю ей значение слова «кринж», и оно настолько ей нравится, что бабуля произносит его на всех моментах, которые вызывают у нее чувство испанского стыда. И от этого я еще больше хохочу и кашляю.

Когда фильм заканчивается, мы вместе готовим ужин и едим под уже идиотскую для меня передачу с самыми несмешными шутками на все времена, зато ба веселится, будто ребенок, которому показали палец. Чувствую я себя уже значительно лучше, словно вместе с излечением от токсичной дружбы я начинаю выздоравливать и от простуды. А потому, когда в дверь стучат, первой подрываюсь и иду открывать.

Кто бы там ни был, я не одна. И обязательно со всем справлюсь.