Под светом Суздаля

XXI

Ночное небо усыпано звездами. На удивление теплая ночь дарит нам ласковый ветер, шелест листьев и смех. В основном – Анин. Она почти весь вечер валяется на коленках у Паши и пытается отгадать созвездия. Иногда и я поднимаю голову, пытаясь узнать хоть одно из них, но, кроме Большой Медведицы, ничего знакомого не вижу. А эта умница пусть и долго думает, но умело отгадывает одно за одним.

– Можно сесть рядом? – раздается позади знакомый голос. На плечи опускается теплая ткань, и обнаженной кожи касается легкая ладонь Матвея.

– Конечно. Как фотографии?

– Прекрасно. Пришлось повозиться с выдержкой, зато ночное небо… – Он мечтательно вздыхает, а я улыбаюсь, глядя на него. Несмотря на легкость в голосе, лицо все еще кажется измученным, а взгляд – слишком грустным. Но этот упрямец все время, что мы сидим на заднем дворе у Вадика, одного из его старых друзей, делает вид, будто все в порядке. Смеется, шутит как ни в чем не бывало.

Только вот я все равно не могу найти себе место.

– Покажешь? – прошу я едва слышно, но он тут же с энтузиазмом кивает и достает камеру, включает дисплей и, уже привычно высунув кончик языка, пролистывает фотографии до нужной. Так он делал каждый раз, когда я все же набиралась решимости и уговаривала его показать кадры после того, как заканчивалась съемка.

– Вот, смотри, – он приближается, наши плечи соприкасаются, и весь мир снова зажигается красками. Рядом с ним теплее, чем под десятком пледов. От теплого дыхания мурашки табуном скачут по коже. Честное слово, этот момент – самый романтичный за все мои семнадцать лет. Наши плечи, дым от костра, смех малознакомых людей и бескрайнее звездное небо над головами и в маленьком экранчике камеры.

– Как красиво… – шепчу я, не в силах оторвать взгляда от крошечных точек, светящихся в глубине дисплея.

– В Москве такого не увидишь, верно?

– Нет, – качаю головой, и Матвей улыбается, выключая камеру и убирая ее обратно в сумку. – Там слишком много света. А здесь… здесь все по-настоящему. Когда мы были маленькими, Нюткин отец часто таскал нас в походы. У него была гитара, и мы пели под нее наши любимые песни – вот так, у костра. И, честное слово, это были лучшие моменты моего детства. Идти по лесу нам не нравилось, но вот жарить сосиски на огне, запекать картошку в углях и петь – это да…

– Вы с Аней очень близки, – замечаю я, отводя взгляд на водную гладь, едва тревожимую легким ветром.

– Эта девчонка подарила мне билет в жизнь, – с искренней теплотой в голосе говорит Матвей. – Если бы не она, я бы никогда не стал фотографом. Даже не попытался бы. Но она как-то увидела, как я на старый телефон полчаса делаю фотографию первого одуванчика, и на следующий день притащила из дома свою камеру.

– Правда? – удивляюсь я и перевожу взгляд на него.

– Да, – кивает Матвей. – Сказала, что отдаст мне ее на полгода, если я пообещаю, что потом устрою ей настоящую фотосессию.

Я смотрю на него во все глаза.

– То есть изначально ты не хотел всем этим заниматься?

– Нет, что ты! Я любил фотографировать с детства и иногда тратил очень много времени на то, чтобы фотографии с моей мыльницы получались приличные. Нюта просто заметила это и предложила перейти на калибр покрупнее.

– Значит… тебе понравилось?

– Да, как видишь. Я часами смотрел обучающие видео. Таскал ее на заброшки, чтобы сделать нужные кадры. Порой сутками не спал, чтобы понять, как работает фоторедактор, но когда разобрался, все пошло как по маслу. Так что к концу обозначенного ею полугода у Нюты имелась уже не одна фотосессия за плечами, а как минимум десять, да и я набрал неплохое портфолио для начала съемок. К лету у меня было все, чтобы начать работу фотографом, кроме собственной камеры. Эта малышка появилась у меня не так давно, – говорит он, ласково гладя сумку, в которой прячется его сокровище, и смущенно признается. – Я работал три лета, чтобы накопить на нее.

– Три лета? – ахаю я. Работать так долго ради камеры? Да я такую могла получить за пятнадцать минут, десять из которых – доставка!

– Три, – кивает Матвей. – А что тебя так удивляет? Неужели в твоей жизни не было мечты, ради которой ты могла бы сделать все что угодно?..

– Были… Были, конечно, – киваю я и снова прячу взгляд. – Но три года ради мечты… Неужели у тебя ни разу не возникали мысли о том, чтобы сдаться?

Матвей обнимает свои колени и удобно устраивает голову так, чтобы смотреть прямо на меня.

– Возникали. Еще как. Но вон та приставучка не давала мне опускать руки. – Он кивает на Аню. Она смеется над какой-то упущенной нами шуткой и даже не подозревает, что мы говорим о ней. – А зачем еще нужны друзья? Уверен, что ради своих ты бы тоже сделала все что угодно. Не позволила бы опустить руки и поставила бы на место, если бы это потребовалось.

– Это правда, – киваю я и повторяю его жест. Обнимаю колени и смотрю на него. В голове мелькает мысль – а девочки решились бы отдать мне что-то очень дорогое, если бы от этого зависела моя мечта? Но я прогоняю ее легким движением головы. Сейчас куда важнее совершенно иное.

– Матвей, мы ведь с тобой друзья, так?

Он кивает и снова улыбается. Ну кого ты обманываешь? В твоем взгляде такая тоска, что ни один клоун не поможет!

– Ты сегодня какой-то совсем тихий, – произношу я нерешительно, и уголки его губ еще больше дергаются наверх. Он снова натягивает дурацкую маску. А я снова хочу на него накричать.

– Разве?

– Внешне все вроде в порядке. Ты веселишься, смеешься, но… я наблюдала за тобой, пока ты был один. – Вглядываюсь в глубину его глаз, пытаясь прочитать по ним правду. – Не надо изображать шута рядом со мной, Матвей. Только не со мной. Мне показалось, мы уже перешли на тот уровень, где можем быть настоящими и не бояться осуждения, так? Или это была разовая акция?

Его взгляд мрачнеет, и улыбка сползает.

– Уж лучше я буду изображать роль шута вашего величества, чем позволю себе скатиться в уныние. Иначе собеседник из меня сегодня выйдет совсем тухлый, Алис, – предупреждает он едва слышно. – Прошу тебя… не надо.

Я хмурюсь.

– Матвей, я серьезно. Ты же сам сказал, что ради друзей сделал бы что угодно! Разве ты бы бросил друга в беде? Или оставил бы его с проблемами один на один? – Он качает головой, а я осторожно касаюсь его руки и сжимаю пальцами ткань рубашки. – Ты выглядишь очень грустным. У тебя что-то случилось?

Спрашивая о таком, я смущаюсь. В нашей компании спрашивать о проблемах считалось плохим тоном. И если мы сами ими не делились, значит, что бы ни случилось, не стоило лезть в душу. Только в самых экстренных случаях, как сегодня с Надей. И я бы не стала, но теперь, после того как он открылся мне, просто не могу оставаться в стороне. Меня волнует то, что с ним происходит.

Я переживаю о нем.

– Аль… может, лучше не сегодня? Давай не будем портить вечер и… – начинает он, отводя взгляд.

– Если ты не хочешь говорить, я пойму, но если дело во мне или если я сделала что-то не так, дай знать, потому что иначе я накручу себя сама! – угрожаю я.

Он поднимает голову и тяжело вздыхает. А я замечаю неприятную бледность его лица. Синяки под глазами в свете костра кажутся настолько глубокими, что я задумываюсь: а спал ли он этой ночью?

– Дело не в тебе. Нет, принцесса, ты что? Как ты вообще могла такое подумать? Просто… – Он вздыхает, зарывается пальцами в волосы и несколько минут борется с собой. – Ладно. Мой компьютер сказал мне: «До свидания».

– Сломался?

Матвей кивает, и его лицо еще больше мрачнеет.

– Да, и это вообще не вовремя. Хорошо хоть я не успел стереть фотографии, которые мы сделали, с флешки, иначе можно было бы попрощаться с проектом. Но все и так теперь висит на волоске, – его тихий голос неожиданно становится таким печальным и тоскливым, будто ему сообщили что-то непоправимое.

– Почему?

– Мне не на чем обрабатывать фотографии, Аль, – поясняет он. – Компы моих друзей не тянут программу. Взять в аренду не по карману, – признается он и снова отводит взгляд.

Я вижу, нет, даже чувствую, как напрягаются его плечи. И по сжатым челюстям догадываюсь, насколько он ненавидит быть слабым. Переплетаю наши пальцы и сжимаю их покрепче. Он вздрагивает, а затем сглатывает и жмурится.

– Матвей, – шепчу я. – Ну что ты?..

– Черт, я ведь сам втянул тебя в это, и сам же подвожу! – Он сжимает свободную руку в кулак, и мне впервые становится страшно. Он не расстроен. Он в ярости! – Прости, принцесса, но я не вижу другого выхода. Нам придется все отменить.

– То есть как? Нет! – в ужасе выдыхаю я и качаю головой. Внутри борются между собой два чувства. С одной стороны, возможность уехать, лично разобраться с Сашей и ее тараканами, а с другой – остаться и быть рядом с ним. И борьба эта совсем недолгая.

– Не хочу, чтобы у тебя были надежды, которым, возможно, не суждено сбыться… Черт, я даже заработать на новый не могу, работы никакой сейчас нет! – почти шипит он, сжимая кулак так, что на нем проявляются вены. – Даже новые заказы взять не могу, потому что не успею их сделать, обработать же не на чем… – Его голос звенит от смеси отчаяния и злости, и я делаю то единственное, чего больше всего хотела бы сама, окажись в такой ситуации. Обнимаю его за плечи и провожу ладонью по мягким волосам. Пальцы теряются среди прядей, но я чувствую, с каким облегчением он выдыхает.

Будь у меня возможность, мы бы уже шли в местный компьютерный магазин и выбирали бы ему что-то новенькое, но сейчас, без папиных денег и хоть каких-нибудь сбережений, я не могу ничем помочь.

Или почти ничем.

– Матвей, а… – Я задумчиво кусаю губу. – Может быть, посмотришь мой ноутбук? Вдруг он подойдет тебе на время? Я все-таки тут на все лето. Без вайфая он просто лежит, а так… может, спасет нас?

Он поднимает на меня озадаченный взгляд.

– Ты серьезно?

– Вполне!

– Хочешь отдать ноутбук в семью с маленьким ребенком? Не боишься, что ему наступит конец в первый же день, когда он окажется рядом с Соней?

– Ну, твоя камера все еще в порядке, – пожимаю плечами и улыбаюсь.

– На моей камере нельзя смотреть «Щенячий патруль», так что она в относительной безопасности…

Я недоуменно поднимаю бровь.

– Ее любимый мультик?

– Он самый, – вздыхает Матвей. – А если серьезно… Аль, это не очень удобно.

– Неудобно скидывать фотографии через компьютеры друзей на телефон и обрабатывать их на маленьком экране, – фыркаю я. – Кучу времени потратишь впустую. А тебе еще следующую локацию и образ обдумывать.

Матвей поднимает на меня взгляд, и в нем я снова вижу то, что поразило меня в самое сердце в тот дождливый вечер. Слезы. Настоящие. Огромные капли скопились в уголках его глаз. На щеках два огромных красных пятна, а на губах легкая смущенная и дрожащая улыбка.

– Алис, это… – хрипло говорит он и прокашливается, поднимает ладонь к лицу, якобы чтобы поправить неудачно упавшую прядь, но на деле быстрым движением вытирая глаза. Я отвожу взгляд и делаю вид, что любуюсь безоблачным небом. – Спасибо. Правда, большое спасибо. Это так много для меня значит…

– Пустяки! – Поглаживаю его по руке и вглядываюсь в силуэты ребят, устроивших танцевальную битву около костра.

– А откуда ты знаешь, что обрабатывать фото на телефоне – та еще мука?

Я пожимаю плечами.

– Просто на маленьких экранах все неудобно.

– Справедливо, – кивает Матвей и кладет голову на мою. – Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, что именно ты делаешь. Этот проект для меня – возможность показать себя миру. Нечто вроде саморекламы, понимаешь? Возможность заработать и… найти первых клиентов в Москве.

– Ты собираешься туда? – с надеждой спрашиваю я.

– В конце августа, – кивает он. – Уже договорился с Вадиком, будем снимать квартиру напополам. Я… не хочу оставлять маму с Соней, но у меня нет другого выбора. Только там я смогу заработать на съемках нормальные деньги. И обеспечить их всем.

– А знаешь, что еще?

– Что? – шепчет он.

– У тебя уже есть как минимум одна клиентка. Я!

Матвей тихо смеется.

– Принцесса, ты что, считаешь наши фотосессии свиданиями?

– Дурак, нет! – Закатываю глаза и цокаю языком. – Просто я так привыкла к нашим съемкам, что хотела бы, чтобы они продолжались и дальше.

– Для тебя мой объектив всегда бесплатный. – Матвей качает головой.

– Ой, перестань. Это же твоя работа. Откажешься от денег – буду их лично Марине переводить. Как компенсацию за то, что украла ее сына.

Он снова смеется.

– Ты невероятная, Алиса. Честное слово…

– Знаю. А теперь пойдем потанцуем? – предлагаю я и встаю первой. Хочется отвлечь его, развеселить. Протягиваю ладонь, и Матвей, сжимая ее, поднимается и снова обнимает меня. В воздухе витают ритм гитары и голос Пашки. Он поет какую-то слезливую песню о любви, но сейчас она как нельзя лучше ложится на наше настроение.

– Говорят, у любой порядочной принцессы есть тайна, – вдруг произносит Матвей, и я холодею. А что, если и он как-то выяснил то, что случилось в Москве? Может быть, новости вышли, а я все пропустила?

– Что… – хрипло начинаю и прокашливаюсь я. – Что ты имеешь в виду?

– Даже не знаю, – он пожимает плечами и улыбается. – Может, то, что ты скрываешь от всех? Например, какой-нибудь шрам, полученный в детстве, или смешная привычка.

Выдыхаю с облегчением и качаю головой.

– Тоже мне…

– Ну правда, Аль. Колись. Есть что-то, что я могу узнать о тебе?

Я прикусываю губу. А потом нерешительно киваю. Пора сбросить хотя бы этот покров. Пусть знает правду.

– Пощекочи меня – и все поймешь, – прошу я едва слышно, но он понимает и удивленно смотрит на меня.

А после его пальцы проходят щекоткой по бокам и животу, и я, больше не сдерживаясь, заливаюсь самым громким и живым хохотом за последние два года. От щекотки мне уже становится безразлично, что обо мне подумают остальные. А Матвею настолько смешно, что он и сам хохочет, но продолжает щекотать. Вскоре мы оба падаем на мягкую траву, откидываемся на спину и дружно смеемся. Все напряжение, скопившееся за день, растворяется в этом смехе, и дышать становится легче.

– Смейся почаще, принцесса. Вот так, по-настоящему. От такого смеха жить хочется, – говорит Матвей, и мои губы расплываются в широкой улыбке.

А может, с правильным человеком ты не можешь быть неправильным? Может, для того, кто «твой», все твои трещинки и шрамики не больше, чем крохотные особенности, которые никак не портят. Как бедность не портила Матвея в моих глазах. Как смех не портил меня. Может, все наши страхи и комплексы – только в нашей голове, а для тех самых людей они, наоборот, причина для радости и улыбки?

– Тогда продолжай смешить меня, ладно? – шепчу я.

– Хоть всю жизнь, – обещает он.

И в этот миг мне кажется, что звезды сияют в тысячу раз ярче.