Под светом Суздаля

XI

Когда я просыпаюсь, то первым делом слышу знакомый голос и бабушкин тихий смех. Сперва опешив, несколько секунд сижу, вслушиваясь в голоса, но все же понимаю: это не галлюцинация и не полусонный бред. Где-то там за дверью действительно сидит Матвей и веселит мою бабулю! Да так, что от ее звонкого хохота я с непривычки несколько раз подпрыгиваю на месте.

Он что, действительно пришел? Прямо сейчас? А сколько, собственно, времени?

Взглянув на часы, убеждаюсь: лишь немногим больше семи. Что заставило его подняться в такую рань, да еще и в гости заявиться? Вот же безумный! У него что, идея фикс заставать меня в самом нелицеприятном виде? Кое-как приведя себя в порядок, сделав самый быстрый макияж в жизни и пожевав для порядка пару оставшихся пластинок арбузной жвачки, я расчесываю волосы, убираю их в пучок и делаю глубокий вдох.

Держись, Теплова. Ты. Со всем. Справишься.

Открываю скрипучую дверь и первым делом обнаруживаю, как бабушкин рыжий кот Васька, который на дух не переносит никого, кроме одной только нее, устроился на коленях у Матвея и сладко урчит. Он гладит его по макушке и, не обращая на меня никакого внимания, говорит, глядя бабуле прямо в глаза:

– Честное слово, Алевтина Олеговна, лучше оладушки только моя бабушка готовит.

Она смущается и натурально краснеет.

– Брось, Матвейка. Да твою баб Женю только Гордон Рамзи[3] переплюнет. И то не факт.

Если моя челюсть упадет куда-то на пол, я не удивлюсь. Он что, работает укротителем крокодилов в каком-нибудь зоопарке? С чего это вдруг такая реакция? Или он уже и ее успел очаровать? И с каких это пор бабуля вообще знает, кто такой Гордон Рамзи?

– Это точно, – широко улыбается Матвей и переводит взгляд на меня. Глаза загораются огнем – в самом прямом смысле! Маленькие карие крапинки у самых радужек буквально светятся. – Доброе утро, Аля. Я выполнил твою просьбу. Теперь ты будешь считать меня волшебником?

Ага. Конечно. Гарри Поттером. Ты палочку там не забыл нигде, нет? Или дудочку для укрощения змей?

– Садись за стол, соня, – говорит бабушка непривычно мягко. Я неосознанно делаю шаг назад. Нет, все это – просто сон. Да не может все быть настолько просто!

– Давай, Аль, – кивает Матвей. – Алевтина Олеговна таких оладушек сделала вкусных, с медом, пальчики оближешь!

– Они на молоке? – спрашиваю я и мысленно ругаюсь. Что это за каркающая ворона? Тихо кашляю, пока бабушкино лицо не становится привычной маской.

– Да что ты заладила про свое молоко! Раньше все ели – и ничего, а ты… Выискалась тут, королевишна. Нет, ты извини, Матвеюшка, конечно, не хорошо при тебе ругаться. – Ее голос снова теплеет, а лицо смягчается. Я ей что, в детстве в кашу плюнула? Да почему она меня так ненавидит?!

– Ничего страшного. – Парень качает головой и смотрит на меня. – Садись, Аль. Тут вот печенье есть. И варенье. Покушай, а потом пойдешь собираться. И кстати… мне бы посмотреть всю одежду, что у тебя здесь есть. И, Алевтина Олеговна, покажете те платья, что у вас сохранились, пожалуйста?

– Да, пойду лучше поищу пока. А ты поешь и посуду помой, – снова переключается на командный тон бабушка и уходит. Я даже не успеваю и слова сказать. Плюхаюсь на стул и мрачно смотрю на еду. Рацион с первого дня колебался от «прощай, хорошая фигура» с жареной картошечкой и майонезным салатом до «твоя любимая еда – вода». И сегодня как раз второй вариант.

Наливаю в кружку со сколотым горлышком кипятка и завариваю мятный чай. Матвей внимательно смотрит на меня, и от этого взгляда я только сильнее смущаюсь. Похоже, сама себя подставила. Лучше бы дождалась папиного разрешения и не позволяла бы фотографу даже входить в дом. Теперь она меня совсем достанет. Вопросами, как минимум. А как максимум – нравоучениями. Я уже предвкушаю фразы в стиле: «Ну почему ты не можешь, как Матвей, есть все, что дают?» – и настроение еще сильнее падает.

– У тебя непереносимость лактозы, да? – говорит он, и я вздрагиваю. А затем киваю. – Понятно. У моей сестренки тоже.

– И твоя бабуля тоже пичкает ее всем подряд?

Матвей усмехается и кивает.

– Тоже считает, что это все выдумки. Как-то раз она намеренно накормила ее сырниками. В общем… с тех пор мама их одних не оставляет.

– Сколько ей лет?

– Соньке? Почти пять, – тепло улыбается он. – Аль, ты просто перекуси что-нибудь. А потом мы сходим позавтракать в другое место. Ладно?

– Почему ты зовешь меня Алей? – морщусь я. – Я ведь сказа…

– Тебе не нравится это обращение? – хмурится он. – Извини. Просто Алевтина Олеговна так тебя называла, пока ты не вышла. Забавно, как у вас похожи имена. Ты ведь тоже Олеговна?

Я чуть усмехаюсь. Значит, с другими она прикидывается цветочком, зовет меня милым домашним именем, а наедине я у нее вечная нахалка, неумеха и прочие «не»… Лицемерие в чистом виде!

– Да. Папу назвали так в честь прадедушки, а меня – в честь бабушки. Но мы вообще не похожи. Даже внешне.

– Глаза у вас точно одинаковые, – не соглашается Матвей. – Красивые.

– Серые, как облака перед грозой, – улыбаюсь я. – Так мама говорит. Она кареглазая и всегда мечтала о таких, как у нас с папой. У нас это что-то вроде семейной гордости.

Матвей кивает. А я хочу сказать, что у него тоже необычные, очень красивые глаза, но стоит только открыть рот, как вновь входит бабушка с кипой тканей, и я теряюсь. Не решаюсь произнести это при ней.

– Ну вот. Все, что сберегла, как знала, что пригодится. Мать твоя, внуча, все свои платья повыкидывала, а я вот свои сохранила. Ну, идите, посмотрите, что подойдет, а что нет.

– Ты поешь что-нибудь пока, я справлюсь, – тихо говорит Матвей. Его губы вновь трогает улыбка, и он встает с жесткого стула. А я сижу за столом, слушаю, как он смеется с бабушкой, и не могу притронуться к еде.