Под светом Суздаля

VI

За затемненным окном папиной машины рваные грозовые облака становятся тем чернее, чем дальше мы плетемся по дороге в ад. Раз в несколько секунд тучи пронзают ослепительные разряды молний, и гнетущую тишину в салоне разряжают оглушительные раскаты грома. Крупные капли отбивают ритмичную дробь по крыше и стеклам. Дворники непрерывно раскачиваются туда-сюда, но это нисколько не улучшает видимость, и все впереди кажется размытым. Водитель вот уже полчаса назад снизил скорость до минимума, и наше вынужденное путешествие кажется бесконечным.

Даже небо скорбит о лете, которое я вот-вот потеряю.

В чате ни на секунду не наступает тишина. Подруги наперебой продолжают ругать отца, решившего отправить меня на все каникулы к бабушке, и пытаются придумать, как мне оттуда сбежать без серьезных последствий. Пока получается плохо.

Наши отношения с бабулей сложно назвать приятными: за семнадцать лет мы виделись трижды, и каждая встреча заканчивалась моей истерикой и ее победной ухмылкой. Теперь же мне придется существовать наедине с этим чудовищем в платочке не меньше двух тысяч часов – а это примерно вдвое больше обычного. Мама не бросала попыток уговорить отца, смягчить и успокоить, но он даже ей не поддавался и как заведенный непреклонно твердил одно и то же: «Алиса поедет в Суздаль». А после резко обрывал ее и пару раз даже довел до слез.

Я, как и подружки, не согласна с решением отца и всю дорогу до места моей ссылки бросаю на его спину косые взгляды, мысленно ругаюсь и пытаюсь подобрать слова, чтобы уговорить повернуть обратно, но, как только открываю рот, папа упрямо делает вид, что не слушает. Смотрит на небо, будто там блокбастер показывают, и игнорирует все мои попытки поговорить.

На душе гадко. И хуже всего то, что я сама же во всем и виновата! Натворила глупостей на свою голову, расплаты за которые мне не удастся избежать. Сейчас даже вспоминать ту ночь стыдно. До сих пор не могу понять, как согласилась на предложение лучшей подруги и вообще решилась на нечто подобное. В тот момент все казалось веселым, легким, естественным, как первый весенний дождик, а потом со скоростью света превратилось в ночной кошмар, и теперь день за днем я пытаюсь убедить себя, будто все нормально.

Главное – пережить и идти дальше, но разочарование, белыми красками написанное на папином лице в момент, когда он забирал меня после происшествия, до сих пор вырисовывается перед глазами, стоит только их закрыть.

– Похоже, домой мы сегодня не вернемся, Олег Валентиныч, – бубнит водитель, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. – Дождь-то не стихает!

– Ничего, Костя, останемся на ночь, – безразлично говорит папа, печатая что-то в телефоне. – Места всем хватит. Мама будет рада гостям.

Ага, как же. Прямо как кости в горле. Я вообще удивлена, как она согласилась принять меня на целых три месяца. Бабушка и гостеприимство так же противоположны, как лесной пожар и айсберг. Впрочем, уверена больше чем на сто процентов: папа пообещал ей, что все лето она сможет беспрепятственно учить меня жизни. Ради этого она бы и не на такое согласилась. Ей порой удавалось даже через приторные открыточки доводить меня до белого каления, а тут доступ к телу – двадцать четыре на семь! Ну чем не радость!

– Папуль… – встреваю я, пока отец еще договаривает последнее слово. Вижу, как его спина в тот же миг напряженно замирает, но он все же поворачивается ко мне лицом.

– Что?

Брови сведены к переносице, темно-серые глаза буравят серьезным взглядом. И без того тонкие губы плотно сомкнуты. Он все еще злится – а значит, шансов у меня ничтожно мало.

Но я все же решаю попробовать.

– Папочка, пожалуйста. – Голос дрожит, как бабушкины руки, когда она разливает чай. Раньше этот тон всегда помогал. Стоило включить слезы, и папа был готов на все, лишь бы я не плакала больше никогда. Я редко пользовалась этим оружием, но сейчас необходима тяжелая артиллерия. – Я правда не знаю, что еще сделать, чтобы ты мне поверил. Я хорошо написала все контрольные. Несколько недель не выходила из дома никуда, кроме как в школу. Я просто не выживу у нее!

Он тяжело вздыхает и снова смотрит на дорогу. Нужно его дожать.

– Прошу тебя… – шепчу я едва слышно и закрываю лицо ладонями. Всхлип получается настолько натуральным, что в мои страдания поверил бы не только папочка, но и сам Станиславский. – Я… просто не понимаю, что изменится, если я проживу три месяца с бабушкой. Да мы же друг друга не выносим!

– Путешествия всегда меняют людей, Аль, – изрекает он очередную вековую мудрость, и мне хочется выть. Да я ведь уже сто раз признала свою вину! Ну почему нельзя просто простить меня и позволить жить как прежде? Разве я многого прошу? – Ты не замечала? Стоит тебе отправиться в путь – назад уже не вернешься прежним.

– Ну так давайте все вместе слетаем в отпуск… Только не к бабушке, пап, пожалуйста, – канючу я, хватаясь за спинку его кресла. – Куда угодно. Всей семьей. Отдохнем, обо всем забудем и…

– Алиса, – его тон становится строже, и в голосе появляются уже привычные резкие нотки. Сжав зубы, я отпускаю кожаное покрытие и откидываюсь назад. – Мы уже все решили. Проделали большой путь. Ты проведешь это лето у бабушки. Точка.

– Но пап…

– Точка, я сказал. – Голос звучит жестче, и я понимаю, что все попытки безнадежны. Он зарывается пальцами в волосы, а я вглядываюсь в небо. Обида пронзает душу, как молния облака – резко, беспощадно, – и делит на кучу рваных кусочков. Только вот не исчезает так же легко, как с горизонта. Я злюсь. И на него, и на себя, и даже на Надю с ее безумными идеями.

– Аль, – спокойнее говорит папа, снова поворачиваясь ко мне.

Теперь уже я упрямо делаю вид, что не замечаю его попыток поговорить. Фальшивые слезы грозили стать настоящими, а вот этой низости никак нельзя допустить! Сильные люди не плачут. Никогда.

– За лето ты наверняка встретишь новых людей, – продолжает он. – Узнаешь что-то, чего не понимала раньше. Посмотришь на мир с иной точки зрения. Поверь, дочка, я не пророк, но знаю: тебе это нужно. И побыть вдали от подружек – тоже.

– Ну это вряд ли, – не выдерживаю я и усмехаюсь. – Они приедут навестить меня в середине июля на тот дурацкий праздник! Да и общение по интернету никто не отменял.

У папы с моими девчонками обоюдная неприязнь друг к другу. Он с чего-то решил, что они плохо на меня влияют. Глупости! С тех пор как я два года назад подружилась с ними, моя жизнь стала в тысячи раз ярче и интереснее, чем прежде! Разве это плохо? Мы с мамой обе считали, что уж лучше так, чем безвылазно сидеть дома, как раньше.

– Ну насчет интернета я бы не был так уверен, – задумчиво улыбается он, крутя в пальцах телефон. Я бледнею.

– Только не говори, что ты уже купил мне кнопочную «нокию», а мой собираешься…

Он фыркает и качает головой.

– Нет, Аль, зачем мне это?

– Тогда почему?.. – не понимаю я и хмурю брови.

Он поворачивается, и его улыбка становится шире.

– Там нет твоего драгоценного и обожаемого вайфая. Так что связь будет, конечно, но… совсем не безграничная.

Я выпрямляюсь, сжимаю пальцы в кулаки. Да он издевается? Мало того, что везет без моего согласия в какой-то богом забытый город, так еще и не удосуживается сделать хоть что-то, чтобы я чувствовала себя там комфортно! И это отцовская любовь?

– Скажи, что ты шутишь! И чем мне там заняться?

– У бабушки большая библиотека. – Папа пожимает плечами и поворачивается к водителю, указывая на освещенный молнией знак вдалеке. – Костя, внимательнее. Скоро должен быть поворот.

Тот кивает и чуть не носом прижимается к стеклу. Я закатываю глаза и сдерживаю бессмысленный стон. Он наказать меня решил или подколоть? Нет, я, конечно, бумажные книги читаю периодически, но сомневаюсь, что у бабули найдутся истории о горячих хоккеистах.

– Еще скажи, что мне придется в ее обожаемом огородике зависать, – нервно бурчу я и скрещиваю руки на груди.

Небо вновь разрывает вспышка, и кажется, что у меня внутри тоже что-то раскалывается пополам. Эти месяцы явно превратятся в пытку. Никаких фильмов и сериалов. Ну хоть на ноутбуке есть пара сезонов «Молодежки». Вот уж не думала, что сериал, который я скачивала для полета на Кубу в прошлые новогодние каникулы, сможет мне еще пригодиться. А я ведь недавно его удалять собиралась! Хорошо, что так и не добралась до той папки. Вновь проникнусь историями любимых персонажей. Но этого надолго не хватит…

– В принципе, я совсем не против, чтобы ты попробовала что-то новенькое, – усмехается папа. – Огород – хорошая штука. Забота о растениях успокаивает разум.

– Да, когда тебе за сорок, – ворчу я и достаю из кармана телефон. В чате с названием БЧГ, что расшифровывается как «банда чайных гадалок», наконец затишье, хотя меня и ждет около трех сотен непрочитанных сообщений. Быстро пробегаю по ним взглядом и сдерживаю горькую улыбку. Катя, как всегда, спамит любимыми стикерами, а Лена пытается придумывать дельные советы. У нее это получается по обыкновению плохо, и единственный адекватный среди них – открыть дверь и выпрыгнуть из машины, чтобы папа понял, что я готова рискнуть всем, лишь бы никуда не ехать. Надя пишет слова поддержки и подкрепляет их смайликами с любимыми оранжевыми сердечками. От этого на душе становится на пару градусов теплее, будто эти маленькие картинки согревают, совсем как настоящие огоньки.

– Ты ведь даже не пробовала, Аль, – встревает в мои мысли папа, и тепло рассеивается. Я отрываюсь от телефона и закатываю глаза.

– И не собираюсь. Тебе не кажется, что это уже чересчур? Вот что мне там делать, пап? Научиться вязать? Если захочется, всегда есть курсы в интернете. – Я загибаю один палец. – Собирать огурцы с кабачками? Проще заказать доставку. – Загибаю второй. – Постоянно спорить с бабушкой? А она разве не для этого мне звонит раз в неделю? – Ладонь непроизвольно сжимается в кулак. – Я не понимаю, чего ты добиваешься!

– Да я просто хочу, чтобы ты увидела жизнь такой, какая она есть. – Он снова смотрит на меня, а я упрямо отворачиваюсь. Мимо окон постепенно мелькают небольшие деревянные домики, а это значит, что мы уже почти на месте. – С тех пор как мы переехали в Москву, ты очень изменилась, дочка. Я помню тебя другой. Как тебя интересовали не только красивые вещи, вечеринки и деньги. Раньше тебе до всего этого дела не было!

Это правда. Когда-то я была совсем другим человеком. Серой мышью без друзей и интересов. Все, чего мне хотелось, – рисовать, сидя сутками за мольбертом. Зато теперь, вот уже два лучших года в моей жизни, я не одинока.

– Люди растут и меняются, и их интересы – тоже, – пожимаю плечами. Его не переубедить. Так и какой смысл пытаться?

– Именно поэтому я и хочу, чтобы ты вспомнила себя прошлую и подумала, действительно ли изменилась, – говорит папа и тяжело вздыхает. – Или тебе это только кажется.

Весь оставшийся путь уже я упрямо молчу, уткну- вшись в экран и читая сообщения. Не хочется признавать, что в чем-то он прав. Как бы я ни пыталась убить ту наивную маленькую Алису Теплову, как бы ни старалась убежать от нее и стать кем-то лучшим, чем жалкая одинокая художница, вечно витающая в облаках, – в глубине души я ужасно скучаю по ней. Скучаю по тяжести кисти в пальцах, по мозолям, по пятнам краски на щеках и даже по тому, что вечно путала чай и баночку-непроливайку с напрочь потемневшей водой. Только вот прежней Алисы давно нет. Вместо нее появилась другая я. Отрастившая толстый панцирь и старательно державшая оборону от внешнего мира. Даже лучшие друзья не знают меня настоящую. Для них я – заводила и уверенная в себе дочка богатых родителей. Но наша дружба – единственное, что я действительно ценю в жизни. Ради них мне не жалко сорить деньгами и срываться с места, чтобы провести с ними время.

– Приехали, – говорит Костя и паркуется. Дорожка у дома залита дождем, и, пока мы бежим к безопасному крыльцу, промокаем насквозь. Волосы липнут к лицу, и я только молюсь, чтобы новая водостойкая тушь оказалась надежнее, чем мои бархатные туфли.

Я еще не успела приехать, а этот мерзкий городишко уже меня ненавидит.

Ну просто супер!