Под светом Суздаля

XIX

Матвей торопливо прячет камеру в сумку и убирает ее в пакет, снимает велосипед с подножки, и мы снова мчимся. Правда, теперь это труднее, и говорить не получается. За раскатами грома не слышно моих тихих всхлипов, а дождь потоками смывает остатки слез.

Все еще будет. Пусть и не сразу.

Промокшие насквозь, мы подъезжаем к обшарпанной трехэтажке и, спрыгнув с велосипеда, бежим к приоткрытой двери. Я держу ее, чтобы мой рыцарь завез своего железного коня в подъезд. Приковав его к перилам цепочкой с замком, он хватает меня за руку. Мы вместе, дрожа, поднимаемся по облезлым ступенькам вверх на три этажа. Вокруг обстановочка, мягко говоря, кошмарная. Пахнет сыростью и чем-то противно-сладким. Неужели он вырос здесь? Такой хороший мальчик и такое гадкое местечко. Как это вообще совместимо?

– Не пугайся, у нас… обстановка далека от тебе привычной, – говорит Матвей, и его щеки горят. Глаза блестят, а губы непривычно напряжены.

Он привез меня к себе, потому что это было ближе. Чтобы позаботиться о том, чтобы я не простыла под холодным ветром. Я понимаю это. И ценю. А потому стараюсь отбросить брезгливость, скрывая ее за понимающей улыбкой. Крепче сжимаю напряженную ладонь и поглаживаю пальцы. Плевать мне – что там. Хоть полная разруха. Рядом с ним даже в развалинах мне будет хорошо.

– Все в порядке, Матвей. Правда. Спасибо тебе, – тихо говорю я, клацая зубами. Он еще больше напрягается и качает головой. Открывает помятую – в прямом смысле, в некоторых местах жуткие вмятины, будто кто-то бил ее ногами – дверь и пропускает меня вперед. Заходит следом и запирает ее на старенький, почти уже полностью ржавый засов.

Мальчик мой, как же так вышло, что ты, такое сокровище, обитаешь здесь, в этом ужасе?..

Крохотная прихожая кажется облезлой и неуютной, пусть и чистой. Вокруг витает аромат чего-то странно-цветочного с примесью чего-то съестного. Потолок, кажется, вот-вот осыплется. Обои кое-где разрисованы, кое-где облезли и выгорели. Ему совсем не место здесь. Матвей с его исключительными харизмой, талантом и добротой должен был родиться золотым мальчиком, жить в самом лучшем месте, в лучшем для него мире. А может быть, все по-настоящему ценное всегда находится в таких местах, чтобы его труднее было найти?

– Ма, я дома, – кричит он, снимая промокшую насквозь ветровку. – И я не один. Так что, если ты там смотришь свой сериал, лучше выключи, не травмируй психику других, а?

Из комнаты слышатся два мелодичных смешка – взрослый и детский. А следом раздается топот маленьких ножек, и вскоре я с удивлением смотрю на совсем крохотную девочку, похожую на брата, будто его кто-то уменьшил, а затем засунул в ксерокс.

– Мотя! – верещит она и бросается ему на руки, а он подхватывает ее и качает головой. Холодные капли падают прямо на кожу малютке, а она кричит еще радостнее, хватаясь пальчиками за его плечи. – Ты что, пломок? Тебе надо тяй! А это кто?

– Это моя подруга, Алиса. Мы вместе попали под ливень, так что… чай нужен нам обоим.

Девочка осматривает меня слишком серьезными для своего возраста голубыми глазками и хмурит белесые бровки. В отличие от брата, она явно не привыкла улыбаться незнакомцам и очень уж привередливо проверяет их, прежде чем начать общаться.

– Привет. Как тебя зовут? – начинаю я первой.

– Соня, – отвечает малышка смущенно и еще крепче прижимается к старшему брату. Не представляю, как ему удается все это время держать ее на руках! Она хоть и маленькая, но ведь наверняка тяжелая…

– Приятно познакомиться, Соня. Можешь звать меня Аля, – говорю я и сама удивляюсь. С чего бы? Впрочем, раз моему рыцарю можно меня так называть, почему его сестре нельзя?

Она неуверенно кивает, и Матвей обнимает ее чуть крепче.

– Расслабься, Алиса не кусается, – говорит он тихо, думая, что я не слышу.

Соня еще больше хмурится, а мне хочется сквозь землю провалиться. Да что со мной не так, что я ей не нравлюсь? Может, дело в том, что из-за поплывшего макияжа я похожа на какого-нибудь страшного клоуна из ее кошмаров?

Мельком взглянув в замутненное небольшое зеркало рядом с вешалками, я понимаю, что действительно похожа на ходячий ночной кошмар. Мокрые и спутанные от ветра и дождя волосы облепляют лицо, как вторая кожа. Отовсюду торчат листочки и какие-то палочки. А макияж теперь совсем не изящный. Не мейк, а наскальная живопись какая-то!

– Боже мой… – Я закрываю лицо ладонями. – Я будто из ужастика вылезла! Помнишь тот, в котором лицо девушки было завешено длинными черными волосами[5]? Так вот, она симпатичнее!

Соня внезапно смеется.

– Даже та стлашная кукла[6] симпатичнее! – голосит она.

– Так, я думал, что это наша общая тайна, – шепчет Матвей. – А ты все первой встречной выдаешь!

Малышка снова хохочет, а я, чуть раздвинув пальцы, вижу, как он ее щекочет.

– Плеклати! – кричит Соня. – Я больше никому не скажу, обещаю!

– Что ты никому не скажешь, Сонечка? – Из соседней комнаты выглядывает молодая женщина.

На вид ей не больше тридцати, и по теплой улыбке и таким же ласковым глазам я узнаю в ней маму этих двоих. На ее лице появляется хитрая улыбка, когда она видит, как замерли ее дети.

– Ничего, мамочка, – в один голос отвечают они. А Матвей и вовсе тут же меняет тему.

– Мам, познакомься, это Алиса, но я зову ее просто Аля, – говорит он, прижимая к себе стушевавшуюся сестренку. – Алиса, это моя мама, Марина Федоровна.

– Просто Марина. – Женщина качает головой. – Боже мой, да вы же оба насквозь промокли… И Сонька теперь тоже сырая! Опять же заболеет. Где вы были? Ох, Алечка, дорогая, не стой у порога, проходи скорее!

Я смущаюсь от такой искренней заботы и опускаю взгляд. Теперь понятно, в кого Матвей такое золото.

– А ты чем думал, балбес? – ругается она на сына. – Нашел время со своей камерой бегать! Да там же льет как из ведра…

– Мам, – тяжело вздыхает он.

– Хоть бы дождевики взял! – Еще больше хмурится она, но переводит взгляд на дрожащую от холода меня. – Алиса, а ты далеко живешь? Судя по прогнозам, это безумие надолго… Тебя есть кому забрать?

Я качаю головой и называю бабушкин адрес. Марина еще больше хмурится. Кажется, ее лоб теперь весь состоит из мелких морщинок.

– Матвей, ну ты же знал, что сегодня ожидается буря. Неужели нельзя было перенести свою съемку на другое время? Надо было бедную девочку доводить до простуды?

– Никакой простуды не будет, мам. – Матвей делает шаг назад, испуганно глядя на нее.

И в этот миг Марина напоминает мне Молли Уизли – милую пухлую женщину, прекрасную хозяйку и мать. Такая добрая и уютная, а сыновья боялись ее как огня. Вот и Матвей пятится, как близнецы, когда-то угнавшие машину…

– Нет, все в порядке! – вмешиваюсь я. – Мне нужно было это увидеть!

– Нужно было? – вздыхает она, оборачиваясь на меня.

– Да. Оно того стоило, правда. И вам не о чем волноваться, – уверяю ее и улыбаюсь. – Я очень рада, что увидела все это, и благодарна Матвею, что он на это решился. Одна из лучших картин в моей жизни.

От этих слов меня пронзает внезапное желание достать краски и написать все увиденное. Как прежде. Пейзаж получился бы отменный. Темное, нависшее над зеленым морем небо, грозящее обрушить на мир лавину дождя. Но тут же отметаю эту мысль. Где я сейчас достану краски и холст? Да и наверняка все навыки уже растеряла…

– Пойдем, я дам тебе сухую одежду. Матюш, поставь чайник, переодевайся и выходи на кухню. Согреешься, и я вызову тебе такси, – обращается она ко мне снова, и от новой порции неожиданной доброты я еще больше смущаюсь.

– Спасибо вам.

Она кивает, и с теплой улыбкой берет меня за руку. Мы плетемся по узкому коридору, и я с каждым новым шагом все больше ужасаюсь обстановке. Большинство моих знакомых видели подобное только по телевизору. Честно говоря, и я не ожидала увидеть такое. И Матвей явно не собирался приводить меня сюда. Помню его взгляд. Уязвленный, испуганный, будто он боялся, что я предпочту сбежать обратно под ливень, чем остаться здесь.

Обижать ни его, ни Марину не хочется. К тому же, отойдя от первого шока, я действительно понимаю, что мне все равно. Я все так же влюблена в этого парня и все так же хочу, чтобы он стал частью моей жизни.

Чем дальше мы идем, тем больше милых деталей я замечаю. Кое-где стоят в баночке из-под каких-то солений ромашки. Те же самые, что Матвей нарвал вчера, пока мы гуляли с ребятами. Точно такой же букет стоит и у моей кровати.

А в маленькой тесной спальне еще меньше места, чем в каморке, которую мне выделила бабушка. Но, несмотря на ограниченность пространства, здесь хоть и простенько, но довольно уютно. Деревянные стены украшены гирляндами-фонариками – явно творение Сонечки. Повсюду детские рисунки и даже измеритель роста.

– Извини, у меня здесь немного… – Она смущается и окидывает взглядом помещение, но я прерываю ее на полуслове.

– Все хорошо, – улыбаюсь я и обнимаю себя за почти обнаженные плечи. В мокрой насквозь одежде теплее совсем не становится.

– Матвей рассказывал о тебе, – говорит Марина, мягко улыбаясь и поглядывая на меня. – Я и не думала, что ты такая красавица.

С размазанным макияжем и листьями в волосах? Да, прямо писаная…

– Вы мне льстите. – Отвожу взгляд и чувствую, как снова загораются щеки. Здесь это происходит слишком уж часто! В Москве мне казалось, что я уже почти забыла, каково это, но здесь я краснею то и дело!

– Вовсе нет, – отмахивается она, открывая дверцы старенького потертого шкафа. Лак уже кое-где облупился, а по низу расклеены давным-давно выцветшие наклейки. – Давай посмотрим, что у нас тут… Так, держи полотенце. – Она протягивает огромный кусок ткани и, не успеваю я взять его из рук, как оно падает и разворачивается в воздухе. Я нагибаюсь, чтобы поднять его с пола, вижу на ткани изображение полинявшего Тигрули из Винни Пуха и улыбаюсь.

– Я в детстве любила этот мультик!

– Матвей тоже его обожал, – ласково улыбается она, немного краснея. – Алис, я… понимаю, что ты девочка не из самой простой семьи и…

– С чего вы так решили? – удивляюсь я, и Марина тихо смеется.

– Шутишь? Да твоя одежда и вот этот браслет стоят как вся наша квартира, а то и как весь дом целиком! Я хоть и мать двоих детей, но все еще слежу за модой… Ну или пытаюсь.

– Я… не хотела бы заострять на этом внимание, – произношу я и чуть прикусываю губу. – Мы можем оставить это в тайне от Матвея? Не хочу, чтобы ему было неловко рядом со мной.

– Не уверена, что для него это такая уж тайна, он мальчик умный, но… нет проблем, просто… – Она вздыхает и достает с верхней полки теплое шерстяное платье, а после прячется за дверкой шкафа, давая мне возможность переодеться. – Не пойми меня неправильно, Аль, мой сын – самый замечательный парень на свете, но… Что у вас может быть общего, кроме этого проекта?

Неловко-то как!.. Разговаривать с матерью парня, который тебе нравится, и при этом переодеваться почти у нее на глазах. Кажется, если я сейчас взгляну в зеркало, то на своем примере пойму, что значит – краснеть как свекла!

Сняв промокшую насквозь и действительно дорогущую одежду, быстро натянув теплое сокровище, я наконец подбираю нужные слова.

– Поначалу я тоже так думала. Недолго. Я… не знала, что наше общение обернется чем-то большим. Но, как оказалось, нам всегда есть о чем поговорить. И… рядом с ним мне спокойно. Так что, видимо, как говорит моя бабушка, «противоположности притягиваются и иногда составляют неплохие комбинации». Мне нравится думать, что он считает меня своим другом, а я уж точно считаю его своим.

Марина тихо вздыхает из-за дверки шкафа.

– Я просто боюсь, как бы это не перешло в нечто большее. Не подумай, что ты мне не понравилась, Алечка, нет, ты чудесная, но… я, к сожалению, слишком хорошо знаю, как это бывает. И не хочу, чтобы вам пришлось проходить через глупые предрассудки и чьи-то домыслы. У моего сына и так не самая простая жизнь и…

Пытаясь распрямить волосы пальцами и попутно вытащив оттуда около десяти листов и по меньшей мере пяти мелких веточек, я подхожу к ней, надеясь, что не выгляжу так, будто только что отняла лицо от раскаленной сковородки.

– Об этом говорить рано. Вам не о чем беспокоиться, – почти шепчу я, и Марина чуть расслабляется.

– Хорошо, Алечка. Смотри-ка, как это платье подходит к твоим глазам!

Улыбаюсь и делаю шуточный книксен, а она вдруг смахивает слезы с глаз и обнимает меня. Удивленная, я осторожно обнимаю ее в ответ.

– Пожалуйста, Аля, – просит она. – Не говори Матвею о нашем разговоре, хорошо? Он считает себя очень уж взрослым и часто просит не лезть в его дела без нужды, но… я очень переживаю за него. Как любая мать.

Я неосознанно глажу ее по спине и киваю.

– Конечно. Мы квиты, – шепчу в ответ, и она едва заметно улыбается, отстраняясь.

– Ты и в самом деле чудесная, солнышко. Но…

– Ну где вы там? – вопрошает Матвей из-за двери. – Уже чай остывает. Аль, ты никак не можешь выбрать, что надеть?

– Отвали! – кричу я, и Марина тихо смеется.

– Давайте быстрее! Сонька хочет снова увидеть клоунессу, – веселится он, а мне от души хочется засунуть ему эту промокшую тряпку, недавно бывшую блузкой, в рот, лишь бы он заткнулся.

– Про клоунессу он, увы, не шутит, – фыркает Марина. – Пойдем, помогу тебе смыть все это безобразие.

Спустя еще несколько долгих минут в самой странной и страшной ванной комнате из всех, в которых я бывала (а ведь пару недель назад бабушка потащила меня в баню!), я вышла оттуда без капли макияжа, с почти сухими волосами и в безразмерном сером шерстяном платье, колющимся во всех местах, где касалось кожи. Но при этом счастливая до невозможности. Я в тепле и сухости, меня ждет горячий чай и что-то вкусненькое, судя по запахам, а на улице бушует ливень и воет пронзающий ветер. Для таких случаев папа всегда использует слово «гармония», и сейчас оно впервые кажется мне уместным.

– Ого, – удивляется Матвей. Его лицо вытягивается и несколько долгих мгновений он вглядывается в меня, будто только что впервые увидел.

– Что? Чего ты так смотришь?

– А ты еще красивее, чем я все это время думал, Аля… – выдает он, и сердце вновь бросается в пляс. – Когда не похожа на размалеванного клоуна.

Придурок!

– Ну спасибо, – хмыкаю я, садясь за стол рядом с Соней. – А я-то думала, что я всегда красивая.

Девочка держит в руках сразу три карандаша и раскрашивает ими листы бумаги в ожидании ужина. Я смотрю на них и впервые за долгое время чувствую, как чешутся в нетерпении пальцы.

– Что ты рисуешь? – игнорирую Матвея и его очередную попытку защититься глупой шуткой. Уже успела понять – он всегда делает так, когда ему неловко или страшно, и реагировать глупо. Он это не контролирует.

– Телемок, – пищит Сонечка и смотрит на меня своими яркими глазищами. А вот у нее нет маленьких огоньков. Они чистые, как маленькие озера, без берегов и островков. – Хотес тозе?

– Можно? – Голос дрожит, но я действительно хочу попробовать.

Она решительно кивает и протягивает мне листок и набор из двенадцати карандашей. Особенно не разгуляешься, но для начала и этого много.

– Что мне нарисовать? – спрашиваю я девочку, пока Матвей с мамой суетятся позади нас. Он решил перенаправить свою энергию в мирное русло. Вот умница.

Соня пожимает плечиками, и ее личико становится сосредоточенным. Несколько долгих мгновений она задумчиво смотрит на пустой лист в моих руках и вдруг говорит:

– Налисуй плинцессу и лыцаля!

Большего мне и не нужно. Поглядывая на Матвея, я бегло вожу карандашом по бумаге. Пальцы, оказывается, помнят все – каждое движение дается легко и так бегло, будто руки ждали этого момента целую вечность. Композиция, эскиз, тона, тени и, наконец, цвета. Конечно, если бы я просидела над изображением дольше, вышло бы лучше, но и сейчас сходство можно было понять без увеличительного стекла и расспросов. Протягиваю первый за долгие месяцы перерыва рисунок Сонечке и с волнением ожидаю ее вердикта.

Сперва она смотрит на рисунок недоверчиво. А потом ее детское личико зажигается восторгом.

– Мама, Мотя, смотлите, я плинцесса, а Мотя – лыцаль! – кричит она, показывая им рисунок. Марина и Матвей подходят к ней сзади и разглядывают мой быстрый набросок с таким интересом, будто попали в Третьяковскую галерею и видят мировой шедевр абстракционизма.

– Не знал, что ты так здорово рисуешь, – говорит Матвей и восхищенно улыбается.

– Наути меня так зе, – просит Соня, дергая меня за рукав. – Позалуйста, Аля, я тозе хотю так!

– Я попробую, – неуверенно говорю я.

– Отстаньте вы от Алисы, дети. – Марина ставит на стол тарелки с пловом. – Сонь, давай убирай все со стола и вперед мыть руки. Быстренько.

Малышка недовольно морщится, но подчиняется, и вскоре мы все ужинаем безумно вкусным пловом. Как я успеваю выяснить, Марина – неплохой повар-самоучка, работает в одном из кафе. В семье Матвея, помимо мамы, сестры и бабушки, есть еще и отец, но сегодня он на работе в ночную смену. От его упоминания лицо Матвея становится каменным, но, поймав мой обеспокоенный взгляд, он натягивает улыбку и кивает, будто говоря: «Все в порядке, принцесса, мы просто не ладим, как любые отец с сыном». И я ему верю.

После ужина, убедившись, что я согрелась, Марина вызывает мне такси.

– Вот, возьми, заплатишь, – говорит она и сует мне несколько помятых купюр.

Я застываю у двери. Насколько безграничной может быть доброта, если люди готовы отдать последнее, чтобы человек, который им небезразличен, добрался в ливень до нужного места сухим и невредимым? Насколько несправедливой бывает жизнь, если не дает таким людям выбраться и перестать выживать, начать жить свободной и счастливой жизнью?..

– Спасибо, но у меня есть деньги, – лгу я.

Ну, в целом, они есть. Дома, в сумочке. Те самые, что я откладывала со всех сдач, которые получала от походов в магазин за последние недели. Там точно найдется нужная сумма. А им каждый рубль дорог.

– Возьми, Аль, – говорит она, и я вижу взгляд Матвея. Сосредоточенный, серьезный и… независимый. А что, если своим отказом я обижу их? Глупо, конечно, но все же они пытаются мне помочь.

Сжимаю купюры в ладони и целую Марину в щеку. Обнимаю Соню и обещаю, что еще приду с ней порисовать. Она клянется, что уговорит брата повесить рисунок у них в комнате. Матвей кивает и вызывается меня проводить. Достает непонятно откуда старенький, в нескольких местах дырявый зонтик, и мы выходим из квартиры. Пока спускаемся – молчим. Но на улице, стоя под зонтом и ливнем, я не выдерживаю его угрюмого выражения лица. Ветер толкает в спину, заставляя упереться ладонями в его грудь. Решительно выворачиваю это в свою пользу и встряхиваю его.

– Принцесса вызывает рыцаря. Прием! Чего потух?

Матвей вздрагивает, сглатывает и тяжело вздыхает, прежде чем ответить самую большую глупость, глядя мне прямо в глаза.

– Я не хотел приводить тебя к себе. Ты наверняка во мне разочарована, узнав, из какого я дна.

Его голос дрожит, а глаза такие стеклянные и грустные, будто из них выкачали весь свет, оставив одну только печаль. Толкаю его в грудь, и от неожиданности он отшатывается.

– Ты чего?

– Это ты чего? Слушай, может я сейчас глупость скажу, но вот это все, – я провожу в воздухе ладонью, показывая на трехэтажку, – не навсегда. Однажды ты выберешься отсюда.

Его губы напряжены, а лицо кажется почти серым, когда он, отведя взгляд, произносит:

– Это вряд ли. Но я стараюсь, Алис. Изо всех сил. Ради мамы и Сони. Я… – Его голос дрожит. Дождь отбивает дробь по поверхности земли и нашего спасительного зонтика. А мое глупое сердце воет вместе с ветром от боли и сожаления. – Веришь или нет, но я готов землю грызть зубами ради них. Не хочу, чтобы Сонькина жизнь была похожа на мою. Ты… Прости, что я так раскис. Просто…

Я делаю шаг вперед и кладу ладонь на его губы, заставляя замолчать.

– Иногда и это нужно. И важно, – тихо говорю я и касаюсь ладонью его груди. Верю ли я в то, что говорю? Не знаю. В последние годы я свято считала, что лицо нужно держать всегда, если ты не хочешь показаться людям слабой. Но слабость Матвея сейчас кажется мне вовсе не недостатком, а проявлением силы. Я знала его веселым, беззаботным и смешным, но теперь вижу его любящим, беспокоящимся и настоящим. – Послушай, я уверена, что ты со всем справишься. Ты талантливый и очень смелый, не зря ведь ты мой рыцарь! И у тебя обязательно все получится, Матвей. Все, чего ты захочешь.

Он слабо улыбается, кладет свою ладонь на мою и отнимает ее от лица, перекладывая на грудь, туда, где изо всех сил колотится его сердце. Сколько он пережил? Как много я о нем еще не знаю? Часто ли в его глазах тоска, даже когда он смеется?..

– Спасибо, принцесса. Черт, не думал, что я такой слабак и расклеюсь рядом с тобой, – хрипло говорит Матвей, и я, к собственному удивлению, вижу, как по его щеке бежит крохотная слезинка. Или это капелька дождя? Нет… по дрожащим губам понятно: ему больно. На него слишком многое свалилось в таком юном возрасте. И в этот миг мне впервые становится ужасно стыдно за себя. До невозможности, до зуда на коже.

Как же несправедлив этот глупый мир. Почему я могла получить все, что захочу, просто пошевелив пальцем, а этому чудесному, самому хорошему в моей жизни человеку приходится сражаться за самые простые, базовые желания? Он заслуживает самого наилучшего, всех благ этого мира куда больше меня!

От обиды за него сердце разрывается. Делаю решительный шаг вперед и обнимаю его так крепко, как могу. Если бы у меня сейчас была такая возможность, я бы оплатила ему все съемки по московскому тарифу. Каждую! И тогда все его проблемы решились бы сами собой. Но я не могу. Да и он наверняка откажется от моей помощи. Гордый ведь. Дурак.

– Спасибо, – шепчет он, и я едва различаю тихий всхлип за шумом дождя и ветра.

Сколько же он держался, что сейчас не смог справится с собой? Наверное, очень долго. Прикидывался веселым, смотрел на все вокруг с улыбкой и шел вперед, никому не давая понять, что у него на душе. Но почему сейчас? Не рядом с лучшими друзьями, а со мной? Так совпало, или он такой же, как и я? Может, он тоже не решается поделиться с ними абсолютно всем? Быть собой настоящим? И со мной ему это так же легко, как и мне – с ним?

Я провожу ладонью по спутанным длинным волосам и качаю головой. Молюсь, чтобы такси еще немного задержалось, и я смогла сделать хоть что-то, чтобы поддержать его в трудную минуту.

– Тебе все еще нравится нищий размазня? – дрожащими и пересохшим губами снова глупо шутит он. Но в потемневших глазах – бездна из отчаяния, боли и страха. Я глажу его по щекам и серьезно, долго смотрю в его глаза, прежде чем ответить:

– Мне все еще нравишься ты, – шепчу я и целую его в щеку. Руки Матвея обхватывают меня чуть крепче, и несколько горячих слезинок обжигают кожу на моем плече. Мы стоим так бесконечно мало. Мне хотелось бы простоять так всю ночь, пока последняя капля боли не растворится слезинкой на его щеках. Но вот он отстраняется и горько улыбается:

– Тебе пора, Аль. Такси приехало.

Да будь оно неладно!

– Напиши, как будешь дома. Хорошо, принцесса? И зонтик возьми, я добегу.

Обнимаю его напоследок и снова целую в другую щеку.

– До скорой встречи, мой рыцарь, – шепчу я ему на ухо, надеясь дать понять, что не отказываюсь от своих слов.

На этот раз его улыбка больше не кажется фальшивой. И только тогда я со спокойной душой сажусь в такси.