Покуда растут лимонные деревья

Глава 9

Я просыпаюсь с дрожью, мои руки взлетают к хиджабу. Он запутался и почти свалился ночью. Прижимаю руку к голове, пытаясь вспомнить, что происходит. Кенан разбудил меня на молитву Фаджр, и я тут же заснула вновь.

— Ох, — стону я, потирая лоб и быстро поправляя хиджаб.

Я замечаю, как маленькое тело Ламы шевелится рядом со мной. Торопливо подползаю к ней и с облегчением вздыхаю, когда касаюсь ее щек. Ее уже не так лихорадит. Кенан выходит из кухни с двумя кружками горячего чая и протягивает одну мне. Его волосы взъерошены и торчат во все стороны после сна. Вид розового румянца на щеках и его звездных глаз заставляет меня чувствовать себя взволнованно.

Боже мой, я провела здесь ночь. В его квартире.

— Доброе утро, — говорит он.

— Спасибо, — с благодарностью принимаю чай. — С Ламой все в порядке, alhamdulillah.

Он горячий, и я делаю глоток. Мятный чай. Ммм, Лейла любит мятный чай.

Лейла.

Я давлюсь чаем, и Кенан обеспокоенно поднимает взгляд.

— Что-то не так?

— Я в порядке, — задыхаюсь я, мои глаза щиплет от чая, обжигающего язык. — Забыла о Лейле. Мне нужно идти. Который час? Мне нужно в больницу. Боже мой, как долго я спала? Это неважно. Мне нужно вернуться к Лейле! Присматривай за сестрой, ладно? С ней все в порядке, но заставь ее принять антибиотики. Спасибо за чай.

Выпиваю его одним глотком, морщась от жжения, и вскакиваю на ноги.

— Кенан, который час? — говорю, отвлекаясь, когда мельком вижу себя в зеркале. Боже, я выгляжу ужасно. Хватаю свой лабораторный халат, спешу на разрушенный балкон и выглядываю наружу. Кенан снял одеяло, чтобы впустить ветерок, а свежий воздух — это то, что нужно моему перегретому телу.

— Это безопасно? — надеваю лабораторный халат. — Снайперы есть? Я беспокоюсь о Лейле. Лучше бы она была в порядке. Кенан, который час? У меня смена в больнице, — щелкнула пальцами за спиной, чтобы привлечь его внимание, одновременно наблюдая за дорогами снаружи. Они полупустые, и, похоже, никто не пытается спрятаться на крышах.

Я понимаю, что Кенан уже довольно долго ничего не говорил. Обернувшись, вижу, как он потягивает свой чай, наблюдая за моей вспышкой с удивленным взглядом.

— Почему ты мне не отвечаешь? — требую я. Он делает еще один глоток и ставит кружку на пол.

— Ты не дала мне шанса с твоими монологами. Это было слишком забавно, чтобы всё остановить, — ухмыляется он.

— Рада, что тебе это нравится, — взглядом я пускаю в него молнии. Он совсем не выглядит смущенным.

— Ты всегда такая?

— Такая? — повторяю я, приподняв бровь.

— Паника с намеком на желание всё контролировать?

— Почти каждый день.

— Это хорошо, — говорит он, все еще ухмыляясь, и я не знаю, сарказм это или нет. Он не звучит саркастично. В любом случае, у меня нет времени анализировать его тон или мимику.

— Ладно. Мне нужно идти сейчас. Снаружи есть снайперы? — крепче затягиваю сумку на плече. Ненавижу, что чувствую себя неловко из-за того, как я выгляжу, с моими потрескавшимися губами и помятым хиджабом.

— Откуда мне знать? — говорит он. — Они всегда меняют своё время. ССА иногда их оттесняет.

Вздыхаю. Придется импровизировать.

— Ладно, я справлюсь, — говорю я нерешительно и иду к двери.

Он поднимает руку к дверному проему.

— Куда ты собираешься идти?

— Э-э, домой?

— Ты правда думаешь, что я отпущу тебя одну? Когда там могут быть снайперы?

— У тебя есть секретный невидимый самолет, на котором я могу полететь?

— Ха-ха. Я пойду с тобой, — говорит он, надевая куртку.

— Нет, не пойдешь. Ты нужен своей сестре.

— Извини, ты моя мать? — возражает он. — Я принимаю свои собственные решения, большое спасибо. Идем.

— Ты не можешь… — начинаю я, вскидывая руки для выразительности.

— Юсуф может позаботиться обо всем, пока я не вернусь. Он не неумеха.

Он не дает мне возможности ответить, прежде чем выходит за дверь.

Черт возьми! Теперь мне нужно беспокоиться о его жизни и о том, будет ли его душа на моей совести.

Юсуф вышел из своей комнаты, застенчиво взглянув на меня, прежде чем сесть рядом с Ламой.

— Позаботься о ней, ладно? И о себе, — говорю я. Он кивает, и я игнорирую боль в животе при виде его рваной рубашки и истощенного тела.

Кенан должен уехать, решаю я, прежде чем эти дети похоронят и своего брата.

Я выглядываю наружу, в равной степени радуясь и боясь увидеть, как на нас светит солнце. С одной стороны, оно согревает от последних следов зимы, а с другой — создает идеальные условия для снайперов.

Несколько мужчин стоят перед зданием Кенана, держа в руках щербатые кружки с чаем, увлеченно обсуждают что-то, в то время как несколько детей носятся вокруг, возбужденно крича. Я даже слышу несколько смехов и хватаюсь за этот кусочек невинности, который все еще жив и борется, надежно пряча его в своем сердце.

Рыхлый гравий хрустит под нашими ботинками, когда мы идем к моему дому. Мы проходим мимо захудалой пекарни, которая все еще работает. Снаружи длинная очередь, люди греют руки и плотно закутываются в пальто. Они терпеливо ждут, хотя в их глазах есть нервозность, все они беспокоятся, что хлеб закончится, и им придется вернуться к своим семьям с пустыми руками.

С каждым шагом я прихожу к согласию с решением, которое приняла вчера вечером. Окутанной тьмой и освещенной слабым светом свечи, это было легко сделать. Это был секрет, который я могла прошептать себе. Но теперь, в ярком солнечном свете, который обнажает мою душу, это кажется вечным пятном стыда.

Я смотрю на высокую фигуру Кенана. Даже мешковатая куртка не может скрыть острые края его локтей или его костлявые руки. Он не должен выглядеть так. Он, его братья и сестры должны быть здоровы, в безопасности и счастливы. Он должен работать над своим японским и пытаться попасть в Studio Ghibli.

Он не может оставаться здесь.

— Ты действительно останешься в Хомсе? — шепчу я. — Ты действительно собираешься умереть здесь?

Он останавливается, оборачивается и смотрит на меня с удивлением.

— Я не собираюсь погибать, — медленно говорит он.

Качаю головой.

— При таком темпе, с твоими амбициями и опасными мыслями, твоя история закончится именно так. Твои родители будут в порядке? Если бы тебя забрали, а твои братья и сестры остались одни страдать и скорбеть по тебе? А как же обещание, которое ты дал своему отцу?

Он смотрит на меня, и на его лице появляется глубокая печаль.

— Я была единственной девочкой в семье, — говорю я. — Старший брат, Хамза. Он был моим миром. Моим лучшим другом. Моим всем. Они с Бабой были на протесте и не смогли убежать, когда налетели военные. Неделю спустя мама погибла, когда на наш дом упала бомба.

— Салама, — говорит он. Его тон мягок, будто боится того, что я собираюсь сказать.

Но я продолжаю.

— Я потеряла свою семью, а у тебя все еще есть твоя. Вижу это каждый день в больнице: люди готовы продать свои души за еще одну минуту с любимыми. Я бы так и сделала.

Глаза горят, но я сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

Маргаритки. Маргаритки. Сладко пахнущие маргаритки.

— Я пыталась навестить их в тюрьме. Но мне не разрешили увидеться с ними. Меня собирались арестовать, но это чудо, что они отпустили меня на свободу. Они предупредили меня не возвращаться.

Он делает судорожный вдох, и я быстро смахиваю слезу, стекающую по щеке.

Я помню все это, вонь окисленной крови, слабые крики, эхом отдающиеся в моих ушах. Это было за несколько недель до осады Старого Хомса. Тюрьма находится не в Старом Хомсе, и я смогла войти в следственный изолятор с дрожащими конечностями. Рана на затылке была на ранней стадии рубцевания, и Хауф начал досаждать мне по ночам. Лейла не имела ни малейшего представления о том, что я делаю, потому что она была прикована к постели горем, ее глаза были пусты, слезы текли по ее щекам, как две реки.

— Салама Кассаб, — сказал военный, с тяжестью откинувшись на спинку стула и просматривая список, залитый кофе. Я надеюсь, что это был кофе.

— Да, — схватилась за края старого кожаного дивана, откуда вылезала набивка, вся сморщенная и заплесневелая.

Он хмыкнул, глядя на список через свои серебряные солнцезащитные очки. Я не могла видеть его глаз, и это нервировало меня.

— Твой отец и брат замутили большую беду, — сказал он плавно, но я почувствовала опасность, таящуюся в его тоне.

— Пожалуйста, — прошептала я, сердце колотилось. — Пожалуйста, они — все, что у меня есть. Моя мать… мой отец страдает гипертонией. Ему нужны лекарства, а мой брат… — оборвала себя. Я не могла рассказать им о Лейле. Они использовали бы ее, чтобы наказать его.

— Знаешь, сколько раз я слышу одну и ту же слезливую историю? — сказал он раздраженным голосом. — Пожалуйста, выпустите мою мать, она не знала, что делает. Пожалуйста, выпустите моего сына, он единственный, кто у меня есть в этом мире. Пожалуйста, выпустите мою дочь, она не понимала, насколько это великое преступление. Пожалуйста, выпустите моего мужа, он старый и немощный, — он хлопнул списком по столу, и я вздрогнула. — Нет. Нет, я их не выпущу. Они нарушили закон. Они нарушили мир этими понятиями.

До моих ушей донесся болезненный крик. Зажмурилась, прежде чем открыть глаза и посмотреть на человека, который держал в своих руках судьбу моих близких. Я ненавидела его.

— Я никогда не была на протесте и никогда не буду. Клянусь. Так что, пожалуйста, ради меня, выпустите их. Они больше ничего подобного не сделают. Обещаю, — в моем голосе зазвучали умоляющие нотки, и я начала ненавидеть и себя. Унижаться перед нашими убийцами и мучителями. Правительство давно обещало последствия, если мы поднимем мятеж. Все, чего мы боялись эти пятьдесят лет, сбывалось.

Мужчина улыбнулся во все желтые зубы, и тяжело поднялся со своего места.

— Девочка, — он встал передо мной, и я впилась ногтями в руки, морщась. Раны только начинали превращаться в шрамы. — Тебе лучше уйти, пока ты не присоединилась к ним.

— Мне жаль, — шепчет Кенан, и его голос пробуждает меня от кошмара, который воспроизводится в моем сознании.

— Не жалей меня, — тяжело сглатываю я. — У тебя все еще есть твои братья и сестры. Если ты остаешься, то не бросай свою жизнь на ветер.

Его плечи сжимаются. И я понимаю, почему он делает то, что делает. Боже, я понимаю. Но не так. Не тогда, когда чувствовала, как кровь Ламы течет между моих пальцев, как родник, и слышала, как он рассказывал мне о ее мужественном сердце. Не тогда, когда знаю, что Юсуф больше не может говорить из-за травмы. Им нужна помощь, которой нет в Хомсе. Им обоим нужно позволить быть детьми.

Но это ясно по мерцающему огню в его глазах и подавленной агонии в его словах: он знает, что его ждет безрадостное будущее, если он не уедет. Он не дурак. Но его сердце переполнено такой любовью к своей стране, что он готов позволить ей утопить его и его близких. Дело в том, что слушать истории о ярости океана — это совсем не то же самое, что оказаться посреди разъяренных волн.

— Что именно ты записываешь, Кенан? — спрашиваю я, и он выглядит удивленным этим вопросом.

— Э-э, протесты, как я уже говорил. Революционные песни.

— А смерти?

Он морщится.

— Когда раздаются выстрелы, я останавливаюсь и бегу.

Размышляю над ним секунду, прежде чем кивнуть и пройти мимо него, бессвязная мысль пробуждается в моем мозгу, но он прочищает горло.

— Моя мама — Хамви, — говорит он тихим голосом.

Я останавливаюсь.

— Она пережила резню в Хаме, — продолжает он, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Когда военные штурмовали ее город и целый месяц опустошали его, она выжила. Ей было семь лет, и она видела, как ее девятилетнему брату выстрелили в голову. Видела, как его мозг разбрызгивался повсюду. Она голодала со своей семьей. Они ели раз в три дня. Я потерял семью еще до своего рождения, Салама. Несправедливость — это все, что я когда-либо знал, — он замолкает, его грудь вздымается, и когда он смотрит на меня, в его глазах абсолютная решимость. Я почти вздрагиваю от ее интенсивности. — Вот почему я протестую. Почему записываю. Почему должен остаться. Все эти годы до начала революции. Разве ты тоже не потеряла семью из-за диктатуры, Салама?

Он знает ответ. Ни одна сирийская семья не избежала жестокости диктатуры. Мы оба потеряли семью в резне в Хаме еще до нашего рождения, но потеря Кенана укрепила его решимость с самого детства. Она росла вместе с ним. Сформировала его. В отличие от меня. Я игнорировала потерю, пока она не стала моей реальностью.

У меня в горле образуется комок, и мне трудно глотать, не разрыдавшись, поэтому я вместо этого иду к своему дому. Через секунду он следует за мной.

Мы приближаемся, и это заставляет меня волноваться еще больше. Мне нужно прикоснуться к Лейле, чтобы знать, что она жива и здорова. Мне нужно убедиться, что ребенок не решил нарушить наши планы и родиться раньше времени.

Мы молчали всю оставшуюся дорогу, погрузившись в свои заботы и мысли. Когда в поле зрения показался мой дом, я с облегчением выдохнула. В моем районе тихо, и на улице остались только мы с Кенаном. Все выглядит настолько нормально, насколько это возможно, выцветшая синяя входная дверь все еще цела. Я достаю ключи, отчаянно шарю в замке.

Кенан прислоняется к стене.

— Я подожду снаружи.

— Что!? Заходи, пока тебя кто-нибудь не застрелил! — провожаю его внутрь и быстро закрываю дверь.

В доме тихо. Из задернутых окон гостиной не проникает свет. Тени танцуют на стенах коридора, и почему-то внутри дома холоднее, чем снаружи.

— Оставайся здесь, — бормочу я. Он кивает и поворачивается к входной двери на случай, если Лейла внезапно появится без хиджаба.

Я громко кричу:

— Лейла, я дома!

Она не отвечает. Узел скручивает мой живот.

— Она может быть спит? — предполагает Кенан, все еще глядя на дверь.

— Может быть.

Я проверяю гостиную, где она обычно спит, но там пусто и тревожно холодно, солнечные лучи не просачиваются сквозь занавески. Ковер под диваном темный, завитки похожи на серые облака, закручивающиеся перед бурей. Кухня с видом на него также приглушена, как будто кто-то разбавил цвета. Тревога растет, как виноградная лоза, обвивая мой скелет.

— Лейла, — повторяю я и иду по коридору, мои кроссовки тихо стучат по ковру.

Тени окутывают мои шаги, и мое сердце колотится в горле, трепеща, как птенец. Дверь ее спальни заперта, и я провожу пальцами по поверхности, прежде чем решить сначала проверить свою комнату.

Когда я со скрипом открываю дверь, все время умоляя Бога, пожалуйста, пусть она будет там, я почти падаю на пол от облегчения.

Лейла растянулась на моем одеяле, прижимая мою подушку к груди. Ее глаза закрыты, ее губы шевелятся в безмолвной молитве.

— Лейла! — кричу я, и ее глаза распахиваются, сдавленный звук вырывается из ее горла.

— Салама! — задыхается она. Она вскакивает с кровати.

Мы сталкиваемся друг с другом, мои руки трясутся, когда я прижимаю ее к себе, ее волосы у меня во рту. Но мне все равно. Она жива и беременна. Очень беременна, ее живот упирается в меня.

Она откидывается назад, хватает меня за плечи и трясет меня.

— Где ты была? — требует она.

— Пациента нельзя было выселять из дома, поэтому мне пришлось ехать туда и оперировать. Потом между ССА и военными началась драка, и я не смогла уйти, — говорю я, затаив дыхание.

Ее глаза покраснели, щеки покрылись пятнами, но она делает глубокий вдох.

— Хорошо.

— Брат пациента отвел меня домой. Он, э-э, он здесь, — говорю я, пытаясь говорить непринужденно.

Она смотрит мне через плечо.

— Здесь? То есть, у нас дома?

Я киваю.

Осознание медленно приходит к ней, и в каждом слове чувствуется скандальное потрясение.

— О Боже, Салама. Ты что, ночевала в доме у парня?

Я игриво толкаю ее в плечо, и она хихикает.

— Прекрати, — бормочу я. — Чуть не сошла с ума от беспокойства. Почему ты не отвечала, когда я звонила?

Она многозначительно смотрит на меня.

— Ты же знаешь, что я не отвечаю на неизвестные номера.

Я провожу рукой по лицу, вздыхая.

— Хорошо. Хорошо. Alhamdulillah, ты в порядке. Это все, что имеет значение.

— Я в порядке.

— Я должна сказать Кенану, что ты в порядке. Можешь поздороваться, если хочешь.

Она сердито смотрит на меня и указывает на себя. Растрепанные огненные волосы, слезящиеся глаза и мятая одежда.

— Поздороваться в таком виде? Нет, спасибо, я лучше останусь здесь.

Качаю головой, улыбаясь.

Кенан все еще стоит ко мне спиной, когда я выхожу. Мой взгляд скользит по его широким плечам и по тому, как небрежно он держит руки в карманах, пока он покачивается взад-вперед на каблуках своих ботинок. Я останавливаюсь и на минуту позволяю себе представить нашу возможную жизнь в этом пыльном коридоре. Что я живу своим собственным фильмом студии Ghibli. Что в этой вселенной у нас с ним есть свои шутки, и на моем безымянном пальце золотое кольцо, которое он мне подарил. От этих мыслей у меня горят щеки, но мне все равно. Я заслужила это. Заслужила хотя бы воображать это.

— Кенан, — зову его я. — Ты можешь повернуться. Лейла не выйдет.

Он делает это медленно, его взгляд все еще прикован к ковру.

— С ней все в порядке? — спрашивает он, наконец встречаясь со мной глазами.

Киваю.

Его взгляд скользит по коридору, пока он замечает потертости. Он ничего не говорит, и я замечаю печаль в его выражении лица.

— Ты уверена, что с ней все в порядке? — снова спрашивает он. — Я могу сходить купить тебе что-нибудь. Например... хлеба или молока, если они есть в продуктовом.

Я качаю головой.

— Спасибо. У нас все хорошо. У нее все хорошо.

Он выдыхает.

— Ладно. Думаю... пора прощаться.

Я кусаю язык, чувствуя себя немного подавленной этим словом. Как я его ненавижу. Прощаться.

— Ладно, — говорю я вместо этого.

Он кивает мне, прежде чем открыть дверь, и снова оглядывается.

— Спасибо, Салама, за все. Ты спасла не только жизнь Ламы, но и мою, и Юсуфа.

Он улыбается, зеленые глаза яркие и теплые.

Пока что, я думаю.

Он проскальзывает в дверь, и бессвязная мысль, которая формировалась в глубине моего сознания, наконец, пробирается ко мне в рот.

— Кенан! — окликаю я. Он останавливается в нескольких футах от меня.

— Да? — спрашивает он, и клянусь, что слышу надежду.

Иду к нему, потирая руки. Я могу спасти его, его братьев и сестер. Знаю, что могу.

— Снимай в больнице, — говорю я, когда подхожу достаточно близко, чтобы увидеть две веснушки на его шее.

Он выглядит озадаченным.

— Что?

— Приезжай в больницу и снимай раненых. Ты говоришь, что хочешь помочь, да? Показать миру, что происходит? Ну, ничто не кричит о несправедливости больше, чем это. Протесты обычно проходят ночью. И поскольку темно, видимость не очень хорошая. Но в больнице ты... Это будет более впечатляюще, — мой голос стихает до тихого шепота.

Его взгляд смягчается от моих слов, и он смотрит на меня в течение долгой минуты, прежде чем сказать:

— Зачем?

— Зачем? — эхом повторяю я.

— Ты ясно дала понять, что считаешь, что то, что я делаю, опасно. Почему ты хочешь, чтобы я делал это дальше, поближе к тебе?

Хрущу костяшками пальцев, ища способ слить тревогу, нарастающую в моей крови.

Потому что, когда ты увидишь людей, которые умирают. Когда ты увидишь изуродованных детей и услышишь, как они плачут от страха и боли. Может быть, тогда ты поймешь, как тебе повезло, что с тобой все в порядке. Что ты можешь уехать.

Вместо этого я пронзаю его холодным взглядом.

— Мои мысли об опасности не имеют ничего общего с тем фактом, что я люблю свою страну и не хочу видеть больше убийств.

Его уши краснеют, и он закрывает лицо рукой.

— Мне... мне жаль. Я не...

Я качаю головой.

— Все в порядке. Я знаю, что ты не это имел в виду. Слушай, я не заставляю тебя. Ты хочешь это сделать?

Его рука падает, и я снова встречаюсь с его блестящими зелеными глазами.

— Да, — говорит он. Чувствую, как дрожь пробегает вверх и вниз по моей спине. — Да, я хочу.

Я облегченно выдыхаю.

— Хорошо. Нам нужно спросить разрешения доктора Зиада, но я сомневаюсь, что он будет против. Он полностью за эту войну.

— Революция, Салама, — говорит Кенан. Его улыбка грустная. — Это революция.

Поджимаю губы.

— Будь в больнице завтра в девять.

Когда я захожу обратно, вижу Лейлу, стоящую прямо перед дверью с самой широкой улыбкой, которую я когда-либо видела.

— Кенан, да? — она шевелит бровями, и я стону. — По голосу, тебе было ужасно уютно. Я была так близка к тому, чтобы открыть дверь и пойти туда, чтобы посмотреть, что происходит.

Проталкиваюсь мимо нее, жар охватывает мои щеки, но она быстро хватает меня за руку и разворачивает.

— Почему ты краснеешь? — спрашивает она.

— Я не краснею, — заикаюсь я.

Она прищуривается.

— Ты его знаешь?

— Да?

— О Боже, если ты будешь затягивать свои ответы, я ударю тебя по голове, — говорит она с яростным взглядом.

— Ладно! Я — мы — он был тем, кто должен был прийти со своей матерью в прошлом году на брачный разговор, — говорю это в спешке, как будто отрываю пластырь.

Тишина. Затем...

— О боже!

Невозможно вставить предложение, когда Лейла начинает изливаться. Все, что я думала, она скажет, и все, о чем я еще не думала, вырывается наружу. Кенан и я должны быть вместе. Это судьба. Это настоящая любовь. Я буду счастлива. Выйду замуж. Мы будем сильной парой. Она будет милой тетей, которую будут обожать наши дети. Это здорово. Наши дети вырастут вместе. Мы выживем. Ее болтовня преследует меня от кухни до моей комнаты, где я переодеваюсь в чистый свитер и обратно в лабораторный халат — потому что уже опаздываю на смену в больнице — и снова направляюсь к входной двери.

— Лейла, это звучит мило и все такое, — наконец говорю я, когда она останавливается, чтобы перевести дух. — Но у нас есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться.

Делаю глубокий вдох, готовясь к словам, которые станут моей погибелью.

— Я решила, что мы уедем. Поговорю с Амом и найду способ заплатить за эту лодку.

Лейла резко останавливается, ее рот открывается.

— Что... что изменило твое решение? — шепчет она.

Царапаю пятно на рукаве.

— Реальность дала о себе знать.

Лейла протягивает руку, хватает меня за плечи и крепко обнимает.

— Я знаю, как тяжело тебе дается это решение. Но ты не делаешь ничего плохого, да?

Ничего не говорю, просто вдыхаю ее аромат маргариток.

— Скажи это, — яростно говорит она. — Скажи, что ты не делаешь ничего плохого, уходя.

Сдавленно смеюсь.

— Я... не делаю ничего плохого, когда ухожу.

Она отстраняется и касается моих щек.

— Хорошо.

Прежде чем я ухожу, она хватает меня за руку, и смотрю на нее.

— Салама, — говорит она, улыбаясь. И когда солнечный свет, льющийся из приоткрытой двери, ласкает ее лицо, она выглядит так же, как в старые времена. Румяные щеки и голубые глаза цвета океана, искрящиеся жизнью. — Тебе не повредит подумать о своем будущем. Нам не нужно прекращать жить, потому что мы можем умереть. Любой может умереть в любой момент, в любой точке мира. Мы не исключение. Мы просто видим смерть чаще, чем они.

Думаю о Кенане и его возможной жизни. Субботние вечера, марафоны фильмов Ghibli. Коллекционирование растений в горшках и цветов, чтобы наша квартира всегда была наполнена жизнью. Приглашение Лейлы и малышки Саламы на ужин и забота о моей племяннице. Хамза и Кенан сближаются из-за чего-то вроде футбола или видеоигр.

Я довольно громко прочищаю горло.

— Да, увидимся сегодня вечером, Лейла.

Улыбка, которой она одаривает меня, отражает меланхолию Кенана.