Покуда растут лимонные деревья

Глава 5

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Хауф из темного угла, и я вскакиваю, прижимая руку к сердцу.

— Что?

Он выходит, тени тают, глаза сверкают.

— Что ты собираешься делать с Амом?

— Я не знаю.

— Это значит, что ты ничего не сделаешь.

— Это значит, что я не знаю, — я подавляю тревогу. — Оставь меня в покое.

Он прикусывает щеку, осматривая меня с головы до ног, а я прижимаю ноги к груди, пытаясь стать меньше.

— Я сделала то, что ты хотел, — говорю я. — Спросила Ама. Разве я виновата, что цена такая высокая?

Он не отвечает мне, просто достает сигарету и засовывает ее между губ. Его манеры курения напоминают мне моего дедушку. Когда ему задают вопрос, Джедо — да упокоится его душа с миром — не отвечает, пока не затягивается. Но у Джедо была мягкая улыбка и такой гордый взгляд на меня, а в Хауфе нет ничего подобного. Ничего.

— Нет, ты не виновата. Но, видимо, ты сдалась. Разве ты не сказала Лейле, что будешь торговаться с ним?

Я пожимаю плечами.

Его глаза впиваются в мои.

— Хотя твой явный энтузиазм достоин восхищения, — усмехается он, — этого недостаточно. Тебе нужно заполучить эту лодку.

— Я на пределе. Чего ты хочешь, Хауф? — говорю я устало.

Струя серебристого дыма скрывает его от моего взгляда.

— Ну, конечно, твоей безопасности, — он ухмыляется. — Ты не веришь, что я своего рода защитный механизм?

Выдавливаю из себя жалкое фырканье.

Он встает передо мной, и я инстинктивно отшатываюсь назад.

— Салама, ты должна была знать лучше. В отличие от тебя, я не устаю, не чувствую боли и не остановлюсь, пока не получу то, чего хочу. Борясь с самой собой, борясь со своим разумом, — он крутит пальцами, и мой пульс ускоряется, пока кромешная тьма окутывает нас, пока не остается ничего, кроме его ледяных голубых глаз и блеска белых зубов, — ты не победишь.

Я ничего не вижу. Не слышу слабых голосов протестующих снаружи. Ничего не существует, кроме Хауфа и меня в этой черной дыре. Он протягивает руку к моему подбородку, и я вздрагиваю, но он не трогает меня. И все же его власть надо мной так велика, что я поднимаю глаза, дрожа и застывая на месте.

— Я и есть бесконечность и вечность, а ты нет, — шепчет он. Он проводит пальцем, которого я не чувствую, по впадине моего горла, но мои зубы все еще стучат, будто чувствую лезвие его ногтя. — Найди способ заполучить эту лодку.

Утреннее солнце сочится по моему дрожащему телу. Одеваюсь, пытаясь игнорировать тяжесть присутствия Хауфа в моей жизни. Мой живот урчит от голода; мои конечности болят. Но никакая моя боль не имеет значения, пока могу спасать жизни сегодня. Если я смогу исправить свои недостатки. За все жизни, которые не смогла спасти вчера.

Год, который я провела в фармацевтической школе, не подготовил меня ни к чему из этого. Даже если бы закончила ее, это ничего бы не изменило. Никогда не должна была заниматься той работой, которую делаю сейчас. Мои занятия на первом году были в основном теоретическими, а мои лабораторные работы были посвящены смешиванию простых формул, закладывающие основу для изучения новых знаний в последующие годы.

Мой первый день в больнице был сродни тому, как меня бросили в глубокую яму без уроков плавания. Я научилась плавать, грести ногами и держаться на плаву, прежде чем тяжесть волн утащила меня вниз.

В полдень катастрофа обрушилась в виде шрапнели, падающей на близлежащую начальную школу. На детей.

Когда их привозят, мир замедляется. Мои ноги увязли в липкой крови, пятнающей мои кроссовки. Я стою посреди бойни, наблюдая, как передо мной разворачиваются мгновения между жизнью и смертью. Мои глаза ловят каждую падающую слезу и каждую душу, поднимающуюся на встречу со своим Создателем.

Вижу ребенка, плачущего по своей матери, которой нигде не видно.

Вижу мальчика не старше десяти лет с поджатыми губами, лицом белым как полотно, с большим куском металла, застрявшим в его правой руке. Он морщится от боли, но не издает ни звука, не желая пугать свою младшую сестру, которая держит его другую руку и плачет «te'eburnee»¹⁰.

Вижу врачей, последних в Хомсе, качающих головами при виде маленьких, вялых, хрупких тел и переходящих к следующему пациенту.

Вижу маленьких девочек с неестественно вывернутыми ногами. В их глазах заключен весь смысл того, что должно произойти. Ампутация.

Хотелось бы, чтобы нас транслировали в прямом эфире на всех каналах и смартфонах мира, чтобы все могли увидеть, чему они позволяют случиться с детьми.

Маленький мальчик начинает петь со стеклянными глазами, уставившись в потолок. Он без рубашки, его черные волосы редкие. Грудь вздымается с каждым вдохом; он изо всех сил пытается наполнить легкие. Я вижу ребра, считаю каждое из них. Он поет одну из многих песен о свободе, созданных повстанцами. Его молодой голос тихий, но сильный. Он переносит хаос и встраивается в стены больницы. Если бы эти стены могли говорить, представьте, что бы они сказали. Я иду к нему в трансе, ведомый только мелодией его пения. Рядом с ним никого нет. Ни его ноги, ни руки не оторваны. Кровь не течет изо рта и не капает с головы. Он не приоритет. И все же... Я сжимаю его руки. Они холодны, как лед. Его маленькое пальто, должно быть, осталось в школе, завалено обломками.

— Ты ранен? — спрашиваю я сквозь безмолвные слезы.

Он не перестает петь, но голос его становится тише. Я проверяю его пульс: он медленный и неестественный. Я не вижу никаких ран.

— Ты ранен? — спрашиваю я снова, настойчиво. При таком темпе его сердце остановится.

Он поворачивается ко мне.

— Меня зовут Ахмад. Мне шесть лет. Ты можешь помочь мне найти мою маму? — тихо говорит он. Его глаза, темно-синие, так глубоко запали в череп, что я боюсь, что они исчезнут.

Он в шоке. Я снимаю свой лабораторный халат, надеваю на него. Я согреваю его руки в своих и целую их.

— Да, habibi¹¹. Я найду твою маму. Можешь сказать, если тебе больно?

— Я странно себя чувствую.

— Где?

— Моя голова. Я чувствую... сонливость, — он грубо кашляет, — и моя грудь... я не знаю.

Внутреннее кровотечение.

Я зову доктора Зиада. Доктор спешит ко мне и проверяет пульс Ахмада. Ахмад говорит ему, что он хочет пить, пока доктор Зиад осматривает его голову. Сильная жажда может означать только одно. С глубоким вздохом он качает головой.

— Что это значит? — требую я. — Вы отказываетесь от него?

— Салама, у нас нет нейрохирурга. Никто здесь не знает, как оперировать внутреннее кровотечение в мозге, — его тон серьезен, полон сожаления.

— Что? Так что, мы просто позволим ему…? — шиплю я, но не могу выговорить это ужасное слово. Я не хочу, чтобы Ахмад его услышал.

Доктор Зиад убирает волосы Ахмада со лба. На нем капельки пота. Я сглатываю желчь в горле.

— Тебе больно, сынок? — спрашивает он.

Ахмад качает головой.

— Адреналин и шок. Ему не нужен морфин. Мы ничего не можем сделать, кроме как сделать его последние минуты лучше.

— Я собираюсь сделать переливание крови, — поворачиваюсь к тому месту, где мы складываем оборудование. Как человек с отрицательной резус-группой, я универсальный донор. У нас есть ручное устройство, которое доктор Зиад сделал для сдачи крови пациентам, потому что аппараты для переливания не всегда работают. Не из-за нехватки электроэнергии. — Я могу дать ему свою кровь. Дам ему...

— Это не поможет, — говорит он страдальческим тоном.

— Доктор Зиад...

Он поднимает руку, прерывая меня.

— Салама, это не поможет. Если бы мог отдать свою жизнь, чтобы этот мальчик был в безопасности, жив и здоров, я бы это сделал. Но я не могу. Не могу ему помочь. Но я могу помочь маленькой девочке, у которой кишки по всему полу. Мы не можем спасти всех.

Он уходит, прежде чем я успеваю закричать.

— Тетя... — тихо начинает Ахмад, останавливаясь, чтобы перевести дух.

— Да, habibi? — оборачиваюсь и снова сжимаю его руки.

Если ты выживешь, я клянусь, что позабочусь о тебе. Просто живи. Пожалуйста.

Просто живи.

— Я умру? — спрашивает он, и я не вижу страха. Все шестилетние дети знают, что такое смерть? Или это только дети войны?

Мои руки дрожат.

— Ты боишься смерти? — отвечаю я вместо этого.

— Я… — он кашляет, и с его губ капает красное. Боже мой. — Я не знаю. Баба умер. Мама сказала, что он на Небесах. Я тоже попаду на Небеса?

Вздрагиваю на вдохе.

— Да, ты увидишь там своего Бабу.

Он нежно улыбается.

— Alhamdulillah¹², — шепчет он. — Что я могу сделать на небесах, тетя?

Как ребенок может сохранять столько самообладания перед лицом смерти?

Я глотаю слезы, тону в душе.

— Ты будешь играть весь день. Там есть игры, еда, сладости, игрушки и все, что ты когда-либо захочешь.

— А я могу поговорить с Богом?

Я ошеломлена его вопросом.

— Конечно... конечно, можешь, ya omri¹³.

— Хорошо.

Мы сидим молча несколько минут, и я слушаю, как его легкие борются. Его глаза уже теряют фокус, дыхание становится поверхностным с каждой секундой.

Я молюсь за его душу и шепотом читаю аяты Корана.

— Тетя, не плачь, когда попаду на небеса, я расскажу Богу, всё, — выдавливает он. Я поднимаю глаза, его лицо застыло. Глаза остекленели, и кажется, что в его голубых радужках застряли маленькие звездочки.