Покуда растут лимонные деревья

Глава 21

Мои руки в ужасе подлетают к губам. Разум прокручивает список лекарств, список всего, что нужно для борьбы с зарином, но мне не хватает. Никто никогда не готов к химической атаке.

— Как, черт возьми, мне это лечить? — спрашиваю я, впиваясь ногтями в горло.

— Атропин, — кричит он, чтобы остальные сотрудники могли услышать, пока они движутся к жертвам. — Диазепам от судорог.

Он оглядывается и видит, что я приросла к месту.

— Салама! — резко говорит он. — Нам нужно действовать прямо сейчас! Они умрут в течение нескольких минут, понимаешь? Невероятно малого количества зарина достаточно, чтобы убить взрослого человека. Это дети. Вперед!

Мой разум активизируется, и весь страх отключается, кроме того, что заставит мои ноги бежать, а руки — работать. Нур бросает мне в руки горсть шприцев с атропином, и я делаю рывок. У нас нет ничего, чтобы защитить себя от газообразных нервно-паралитических веществ в пациентах, так что придется обойтись перчатками. Я оцениваю, о ком нужно позаботиться в первую очередь. Чем больше они вдыхали, тем меньше у них времени. Подскакиваю к мальчику, лежащему на земле, которого сильно трясет, и отталкиваю его плачущую мать в сторону. У меня нет времени что-либо объяснять, так как я втыкаю иглу в его вену, все время молясь. Даже не проверяю, отвечает ли он. Время — это роскошь, которую мы сейчас не можем себе позволить. Как только я встаю для другого пациента, Нур занимает мое место и проводит СЛР.

Другая девушка со слезами, текущими по лицу, и пеной у рта смотрит на меня, не глядя, и я боюсь, что потеряла ее. Внутривенные инъекции действуют быстро, я продолжаю скандировать про себя. Ее пульс слабый, а глаза — щелки. У меня перехватывает дыхание. Я стараюсь не смотреть ей в глаза, когда хватаю ее за локоть и втыкаю скос шприца в ее срединную локтевую вену. Я перехожу к следующей жертве. Последние слова маленького Ахмада все время звенят у меня в ушах, и чувствую, как его призрак наблюдает за тем, как я двигаюсь слишком медленно, чтобы спасти кого-либо. Его глаза горят, как раскаленные монеты, на затылке, нетерпеливые к моим вялым рукам, которые недостаточно быстро вводят противоядие.

Я расскажу Богу все.

Теряю счет, скольких я не могу спасти. Их глаза черные, как беззвездная ночь, застывшее выражение страха и смятения навсегда запечатлено на их лицах. Я понимаю, что дрожу, когда мои руки беспомощно сжимают хрупкие плечи молодой женщины, пытаясь вернуть в нее жизнь.

— Нет, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, не умирай!

Ее дыхание не запотевает в дыхательной маске, и она безжизненно смотрит на меня. Запах отбеливателя обжигает мои ноздри.

Хлор.

Они использовали не только зарин.

Черт. Черт. Черт.

Следующие тела, к которым прикасаются мои руки, мертвы. Никто не жив. Я опоздала. Они были прямо тут, и я не смогла добраться до них вовремя. Медленно поднимаюсь на трясущихся ногах и смотрю на катастрофу вокруг.

Меня окружают тела, и я стою в центре, наблюдая, как они судят меня. Мои руки грубые и красные от газа, которым были покрыты жертвы. Одна и та же история повторяется с разными персонажами, но финал всегда один и тот же. И все же, несмотря на то, что я это знаю, боль велика. Больше, чем я могу вынести.

Все разворачивается передо мной в замедленной съемке.

Я вижу, как маленькие дети хватаются за края своих защитников, воя от боли. Вижу целые семьи, лежащие рядом друг с другом, держась за руки, надеясь, что когда они поднимутся на Небеса, они все еще будут переплетены. Я иду медленно, направив взгляд на выходную дверь. Мне нужен воздух. Мне нужно дышать чем-то, что не является хлором.

— Салама! — Нур хватает меня за руку, прежде чем я открываю входную дверь. — Что ты делаешь?

— Снаружи, — хрипло говорю я. Зарин, которым лечили пациентов, наконец впитался в мою кожу и начинает сдавливать горло. Боже, как же это жжет.

— Без этого ты не выйдешь, — она сует мне в руки хирургическую маску. — Это не спасет, но поможет.

Это ничего не сделает. Но откуда нам знать? Мы не были готовы к химической атаке. Готовы ли к этому нормальные врачи?

Я падаю на ступеньки больницы, дрожа с головы до ног. Прошло несколько часов, а я этого не заметила, сейчас уже поздний вечер. Смерть крадет у нас секунды. Кислород медленно возвращается в мои легкие, и я наконец начинаю вспоминать свою семью.

— Лейла! — вскакиваю, глядя в сторону нашего дома. Она в безопасности. Я знаю, что она в безопасности. Потому что ни одна из жертв не была из нашего района, который находится в пятнадцати минутах ходьбы от больницы. Зарин не дошел до больницы, а значит, он не добрался и до моего дома.

Моя следующая мысль цепляется за Кенана и его братьев и сестер. Мой живот скручивается от ужаса. Я понятия не имею, приходил ли он сегодня. О Боже, пожалуйста, не позволяй, чтобы его район пострадал.

Я снимаю маску, тереблю ее и расхаживаю, пытаясь вызвать рациональные мысли.

Если бы они были поражены, их бы привезли сюда. Но... что, если они умерли, как только вдохнули газ? О Боже. О Боже!

Я делаю глубокий вдох и решаю, что мне следует уйти прямо сейчас, проверить Лейлу, а затем немедленно отправиться в дом Кенана, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Салама! — кричит голос позади меня, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть Кенана, стоящего перед дверями больницы, держащего самодельную тряпку у лица. Живой. Он делает глубокий вдох, который я чувствую в своей душе.

Мои колени слабеют от облегчения, и я падаю на ступеньки.

— Салама! — снова кричит он, торопясь ко мне. — С тобой все в порядке? О Боже, пожалуйста, скажи мне, что с тобой все в порядке.

Он приседает рядом со мной, убирая тряпку изо рта, и я наполняю свой взгляд им. Его яркие зеленые глаза, его прекрасное, искреннее лицо.

— Со мной все в порядке, — шепчу я. — А ты? Лама? Юсуф?

Он быстро кивает, его руки зависают около моей головы, он собирается с духом, прежде чем отнять их. Но я все еще чувствую их тепло, кровь, хлещущую по его венам.

— Нападение было не... оно было не рядом с тем местом, где мы находимся, но мне пришлось приехать сюда, чтобы убедиться, что ты жива, — говорит он, и, словно из него внезапно выкачали всю энергию, он почти падает рядом со мной. От него пахнет дымом, остатками газа и лимонами. Мои ноги трясутся от усталости, руки болят, и все, чего я хочу, — это лежать здесь, на этих выщербленных ступеньках и спать вечно.

Слабые голоса раненых просачиваются сквозь трещины в стенах больницы, и я закрываю глаза, не в силах удержать их боль в своем сердце, не сжавшись в себе и не зарыдав до смерти. Почему? Почему нам никто не помогает? Почему нас оставляют умирать? Как мир может быть таким жестоким?

Обнимаю колени, подпирая голову руками.

— Я измотана, — шепчу я.

— Я тоже, — отвечает Кенан.

Качаю головой.

— Нет. Я измотана всем этим. Измотана тем, что мы задыхаемся, и всем наплевать. Измотана, что мы даже не чья-то запоздалая мысль. Измотана, что мы даже не можем иметь элементарных прав человека. Я измотана, Кенан.

Чувствую его взгляд на себе, но когда я поднимаю голову, я смотрю на горизонт неба, проглядывающий сквозь разрушенные здания. На синий и серый.

— Я также зла, — продолжаю я.

И понимаю, что гнев всегда был там, рос медленно и верно. Он начался давно, когда я родилась под пятóй диктатуры, которая продолжала оказывать давление, пока мои кости не сломались. Он разгорелся в маленький огонек, когда мама и я держались за руки и молились, пока гортанные голоса протестующих рикошетом отражались от стен нашей кухни. Он слился с моими костями, его пламя лижет мой миокард, оставляя после себя разложившиеся клетки, когда Бабу и Хамзу забрали. Он нарастал, нарастал и нарастал с каждым телом, лежащим передо мной. И теперь это ревущий огонь, потрескивающий по моей нервной системе.

— Завтра годовщина революции, — говорю я, и Кенан шевелится. — Я хочу уехать.

Эти четыре слова срываются с моих губ, и я жду, когда знакомое чувство ужаса прорвется сквозь меня, отравляя мое желание. Но этого не происходит. Нет. Хватит.

Хауф появляется в углу моих глаз, но я отказываюсь смотреть в его сторону, зная, что не найду там поддержки. Это мой выбор, а не тот, который он направляет. Вместо этого я смотрю на Кенана, чьи глаза отяжелели от эмоций.

— Ты уверена? — спрашивает он, и я почти улыбаюсь.

Киваю. Это решение проясняет мой разум. Я хочу, чтобы мой голос присоединился к голосу моего народа. Хочу пропеть свои печали. Хочу оплакать наших мучеников. Возможно, это последний раз, когда я чувствую себя частью Сирии, прежде чем лодка увезет меня. Я больше не хочу этого страха.

Кенан стоит, отведя взгляд, а затем говорит довольно грубым тоном:

— Ты назвала это революцией.

Я смотрю на свои кроссовки.

— Ну... это то, что есть.

Он теребит рукав своей куртки, прежде чем повернуться ко мне.

— Давай я отведу тебя домой.

Поднимаю глаза.

— Что насчет твоего брата и сестры?

— Поверь мне. Я бы не предлагал, если бы не был уверен, что с ними все в порядке, — говорит он. — insh'Allah⁴⁷.

— Тогда позволь мне забрать мою сумку, — поднимаюсь и иду к дверям, но моя рука крепко сжимает ручку, мои мышцы застывают. Гнев есть, но он не стер бремя, которое оставили на моих плечах мертвецы.

— Я заберу ее. Она на складе, да? — тихо говорит Кенан.

Я киваю. Когда он открывает дверь, чтобы проскользнуть внутрь, кашель и тихие крики раненых заставляют мое горло сжиматься, прежде чем дверь захлопывается, заглушая их.

Наша дорога назад наполнена тишиной, и я позволяю себе смотреть на него, замечая, как поникли его плечи. Чувствую, как в его голове тоже бушует буря. То, что он увидел сегодня, быстро раскалывает его решимость уехать. Но он должен знать, что в этом уравнении нет правильного ответа. Уехать — меньшее из двух зол. Внешний мир небезопасен для его брата и сестры, чтобы рисковать уйти самостоятельно, и Кенан будет уничтожен, если с ними что-то случится. Но мне нужно знать — нужно услышать эти слова еще раз.

Когда мы доходим до моей входной двери, он прислоняет голову к изрешеченной пулями стене.

— Ты все равно пойдешь с нами, да? — шепчу я, и он смотрит на меня.

— Да, — тихо говорит он.

Он отталкивается, проводит рукой по волосам. Его глаза стеклянные, и он пинает случайный камешек. Тот отскакивает, жалко ударяясь о какой-то мусор.

— Я просто... — начинает он, с силой выдыхая. — Салама, я чувствую себя таким беспомощным. Я оставляю их позади. И после того, что произошло сегодня? — в его глазах плещется боль. — Я нужен Сирии, но бросаю ее.

Я качаю головой.

— Нет, ты не нужен. Что делают здесь наши люди — протесты? Это прекрасно и очень нужно, но чьи умы ты здесь меняешь? Ты можешь сделать так много извне. Можешь физически достучаться до людей, которые оставляют комментарии к твоим видео. С твоим талантом плести истории нам нужен твой голос, чтобы усилить их здесь. Вот как ты должен сражаться.

Он смотрит на меня, легкий розовый румянец покрывает его щеки.

— И мы вернемся, — говорю я дрожащим голосом. — Insh'Allah⁴⁸, мы вернемся домой. Мы посадим новые лимонные деревья. Мы восстановим наши города и будем свободны.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на умирающий закат, а затем на сумеречную синеву, поглощающую свет. Ночь приближается быстро, но я знаю, что она не вечна. Это покрывало тьмы не навсегда. Их зло не вечно. Не вечно, пока у нас есть вера и история Сирии, текущая в наших венах.

— Салама, — шепчет Кенан.

От того, как он смотрит на меня, воздух вырывается из моих альвеол. Это взгляд, о котором я читала только в книгах и видела в фильмах. Никогда не думала, что увижу его в реальной жизни, и уж точно не при таких обстоятельствах.

Он подходит ближе, его пальцы касаются края моего лабораторного халата, и все замирает. Мертвые листья танцуют у наших ног, холодный ветер, щебечущие птицы. Все. Даже мой разум.

Мое сердце перемещается из грудной клетки в пищевод, и я смотрю на его длинные пальцы, сжимающие верхнюю часть моего кармана.

— Ты права. Мы вернемся, — шепчет он, и я осмеливаюсь поднять взгляд. Я опьянена тем, как он смотрит на меня. Так близко, так по-доброму, так красиво.

Во мне возникает новая потребность прикоснуться к его щекам, приблизить его и почувствовать его щетину под своими руками. Просто забыть всю эту боль.

Его изумрудные глаза на несколько секунд опускаются на мои губы, а затем он отворачивается.

— Пока, — шепчет он, и затем он уходит.

Жизнь возвращается в мир, листья шелестят. И я остаюсь тосковать по большему.

— Так ты уезжаешь? — тихо спрашивает Лейла, и я наклоняю голову ей на плечо, обхватив ее за руку. Мы не двигались с этого места на диване с тех пор, как я вернулась домой, наши конечности все еще немного дрожали от сегодняшнего ужаса.

— Ты думаешь, мне не стоит?

Она качает головой.

— Вовсе нет. Это твой жизненный путь, Салама. К тому же, ты сестра Хамзы, я не удивлена. Но что заставило тебя решиться поехать?

Я сжимаю ее руку, закусывая губу.

— Я так долго боялась. Конечно, я ненавижу режим, но часть меня — трусливая часть — думала, что, может быть, если не пойду на протесты и, не дай Бог, военные победят до того, как мы сядем на лодку, меня не будут пытать. Что они отпустят Бабу и Хамзу. Но теперь... Баба мертв, а Хамза… — я останавливаюсь. — Часть меня хотела, чтобы все вернулось на круги своя. Вернулось к жизни в страхе. И я ненавижу эти мысли, — поднимаю голову и вижу сочувствие в глазах Лейлы. — Чувствую себя лицемеркой.

— Салама, человеку свойственно испытывать страх. А ты не лицемерка.

— Надеюсь на это, — шепчу я. — Я бы распорола вену ради Сирии. Если бы моя кровь могла спасти ее. Если бы моя смерть принесла нашему народу справедливость, я бы не поехала... в этом нет никаких сомнений.

— Знаю.

Закрываю глаза.

— Это самое близкое, что я чувствую к тому, чтобы быть — это мой способ попросить прощения за то, что я ушла.

Лейла прижимается щекой к моей голове.

— Я знаю.

После нескольких минут молчания я говорю:

— Я не знаю, что произойдет завтра. Но если я не... если... пожалуйста, найди Ама. Садись в эту лодку. Живи ради меня и Хамзы. Воспитай малышку Саламу? — я откидываюсь назад и яростно хватаю ее за обе руки. — Пообещай мне.

Она делает глубокий вдох, собираясь с духом.

— Только если ты пообещаешь, что сделаешь все, чтобы не умереть. Ты вернешься ко мне, insh'Allah⁴⁹, — ее голос становится тихим — слишком тихим. — Салама, пожалуйста. Не будь мученицей. Борись, чтобы остаться в живых, — ее слова падают, как маленькие камешки на дно озера, и в глубине моих глаз горит. — Я обещаю.

Ее руки ослабевают в моей хватке.

— Тогда я тоже обещаю.

Хауф ждет меня у окна, когда я закрываю дверь спальни.

— Это ошибка, — говорит он. Он смотрит на меня с раздражением. — Ты так близка к тому, чтобы уехать. Зачем ты подвергаешь себя риску?

Вздыхаю и сажусь на кровать.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы я держалась подальше от неприятностей. Но в Сирии нигде не безопасно. Меня может взорвать бомбой прямо сейчас.

Он стоит передо мной, скрестив руки.

— Ты дура, если думаешь, что они не сосредоточат все свои силы на протестах завтра.

Я киваю.

— Ты прав. И ты не дашь мне покоя все это время. Так что, давай заключим сделку.

Он выпрямляет спину. От него не исходит ужасающая аура, только интерес.

Я выпячиваю подбородок.

— Покажи мне наихудший сценарий.

Он смеется.

— Повтори-ка?

— Покажи мне наихудший возможный исход. Ты показываешь мне прошлое. Покажи мне будущее. Покажи мне боль Лейлы. Если я смогу с этим справиться, ты оставишь меня в покое на всю ночь. Ты не будешь мне угрожать.

Он наклоняет голову набок, его глаза блестят.

— Показать тебе твой арест. Кенан подвергается пыткам. Его братья и сестры убиты. Все, чтобы удержать тебя от завтрашнего похода?

Холодный пот выступает у меня на лбу.

— Да.

Он изучает меня в течение минуты, затем поднимает пальцы.

— Не вини меня, если это тебя уничтожит. Сейчас это могут быть галлюцинации, Салама, — он наклоняется, приближая свое лицо ко мне. — Но это очень вероятная реальность.

Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки.

— Сделай это, — говорю я, мой голос дрожит.

Он ухмыляется и щелкает пальцами.