Покуда растут лимонные деревья

Глава 12

Мои ноги двигаются сами по себе, направляясь к Аму, который до сих пор кричит о помощи. Нехватка медицинского персонала играет мне на руку. Он прижимает свою грязную рубашку к шее девочки одной рукой, но кровь просачивается сквозь материал и попадает на ее желтую рубашку. Мне нужно действовать быстро, пока я не потеряла ее.

— Следуй за мной, — кричу я, и его взгляд фокусируется на мне. Мы бежим между распростертыми кричащими пациентами, наконец находя старый операционный стол.

— Опускай ее медленно, — говорю так бесстрастно, что почти не узнаю свой голос.

Быстро вырываю марлю и прижимаю ее к зияющей ране на ее шее, проверяя пульс. Он есть, но слабый. Должно быть, пуля прошла на миллиметр мимо артерии. Я могу это сделать. Я могу спасти ее. Я уже делала это раньше.

Но мои руки не двигаются, ужасная идея в моей голове не дает мне двигаться. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, есть ли рядом Кенан, снимает ли он на камеру, но не вижу его. Если я правильно все разыграю, никто не заметит.

— Что ты делаешь? — требует Ам, практически шипя, когда я продолжаю давить на шею его дочери. — Спаси ее!

— Дай мне лодку, — говорю я тем же бесстрастным голосом.

— Что?

— Дай мне лодку или... или я уберу руки, — не могу поверить словам, вылетающим из моего рта.

Его глаза расширяются, а брови вот-вот исчезнут в линии роста волос. Его конечности трясутся от гнева, и он надвигается на меня, но я не вздрагиваю.

— Ты… — его лицо искажается от ярости и становится фиолетовым. — Как ты смеешь? Ты называешь себя фармацевтом? Ты позволишь ей умереть?

Становится трудно слышать из-за звука моего колотящегося сердца.

— Ты тратишь ее дыхание из-за гнева. У нее мало времени.

Блефую. Я это знаю, он нет. Мне нужно рискнуть ее жизнью еще на один удар сердца, чтобы спасти Лейлу и ее ребенка. Мою племянницу. Чтобы сдержать обещание.

Его дочь дергается под моими руками, почти достигнув предела. Я перевожу взгляд на Ама, а затем на людей вокруг, но никто не смотрит на нас, каждый поглощен своим собственным миром.

— Хорошо! — кричит он, слезы щиплют глаза. — Хорошо! Пожалуйста, спаси ее.

Чувствую удовлетворенную улыбку Хауфа за моим хиджабом. Я немедленно начинаю работать, благодаря Бога, что это мой тысячный шов на шее, так что я могу сделать это быстро и не теряя большого количества крови.

Ам откидывает назад ее волосы.

— Я здесь, Самара. Не волнуйся. С тобой все будет хорошо.

Нур проходит мимо меня, и я кричу ей, чтобы она принесла мне импровизированное устройство для сдачи крови.

— Закончи швы, — говорю я ей, когда она дает его мне, и она берет на себя управление.

Ввожу тонкую иглу в свою вену, а другую — в вену Самары. Моя кожа достаточно прозрачна, чтобы вены были видны без выдавливания, как и ее кожа. Я смотрю, как моя кровь ползет по тонкой трубке до Самары и молюсь, чтобы этого хватило, чтобы исцелить ее. Чтобы искупить ту ужасную вещь, которую сделала. И ту ужасную вещь, что собираюсь сделать.

— Все сделано, — говорит Нур, вытирая руки о свой лабораторный халат. — Она будет жить, insh'Allah²⁸.

— Спасибо, — говорю я, но она меня не слышит, уже убегая помогать другому врачу.

У меня начинает кружиться голова, поэтому я вытаскиваю иглу, прежде чем упаду в обморок. Я на собственном горьком опыте поняла, когда достаточно — значит достаточно.

Я поворачиваюсь и смотрю на Ама, который с любопытством смотрит на меня. Его неприязнь ко мне все еще есть, но есть и что-то еще. Благодарность. Хотя он изо всех сил старается это скрыть.

Во рту пересохло, но я заставляю себя говорить.

— Ты получишь лодку для меня и Лейлы. И это будет не четыре тысячи долларов.

Он резко смеется.

— С чего ты взяла, что я сдержу свое слово? Ты уже спасла ей жизнь. Если только ты не думаешь перерезать ей горло. Но, с другой стороны, меня это не удивит после того, что ты сделала. Что, по-твоему, сказал бы доктор Зиад, если бы узнал об этом?

Моя грудь болит от этой мысли. Заталкиваю оскорбления Ама в самые темные уголки своего сердца. Я стану трусихой, если это значит помочь Лейле выбраться живой.

Киваю на швы на шее его дочери. Ее черные волосы спутались, прилипнув к крови на лбу.

— Тебе нужны лекарства.

Он недоверчиво смеется.

— И ты дашь их мне, только когда я обеспечу тебе лодку.

— Мы обеспечим тебя достаточным количеством антибиотиков, чтобы не допустить инфекции, но панадола мы сможем дать только столько. Он нужен всем здесь. Я могу дать тебе больше, чем больница. И поверь мне, Самаре они понадобятся. Эта боль не исчезнет легко.

Мне придется пожертвовать двумя коробками Панадола, которые я приберегла для себя и Лейлы. Но пока мы доберемся до Германии, это не имеет значения. Ничто не имеет значения.

Его челюсть сжимается, выражение лица все еще кривое.

— Ты не можешь просто взять два свободных места. Для поездки туда нужны деньги. Я же говорил тебе, что нам нужно подкупить каждого охранника на десятках границ отсюда до Тартуса.

На минуту задумываюсь. Он прав. Дорога усеяна границами, где солдаты, расквартированные там, могут утащить кого угодно.

Я выпячиваю подбородок.

— Дам тебе золотое ожерелье вместе с тысячей долларов. Ожерелье стоит около тысячи долларов. Это сработает?

Я была с мамой, когда мы купили его как часть приданого Лейлы.

Он поджимает губы, размышляя.

— Да.

На кровати дыхание Самары медленно хрипит, и я проверяю ее сердцебиение, чтобы обнаружить, что оно возвращается к норме.

— Моя кровь теперь течет по ее венам, — говорю я тихим голосом. Тошнота тугая и тяжелая на моем языке. Побочный эффект от сдачи своей крови. — Я часть ее. Ты мне должен.

Он тяжело садится на пластиковый стул и берет маленькую руку Самары в свою грубую руку.

— Будь здесь завтра в девять утра с деньгами и золотом, — он останавливается и смотрит на меня, наполовину не веря. — Я не должен был недооценивать тебя, Салама. Ты более жестока, чем кажешься.

Я прижимаю руку к проколу в локтевом сгибе.

— Никто об этом не знает.

— Очевидно.

— Оставайся здесь. Я принесу тебе антибиотики.

Он невесело смеется.

— Я не оставлю свою дочь, Салама. Не тогда, когда ее жизнь в твоих руках.

Ухожу, быстро вытирая слезы, наворачивающиеся на глаза, и прижимаю дрожащие руки к груди.

Что я наделала?

Прежде чем вернуться за лекарствами, я мою руки. Я тру, пока краснота уже не кровь, а раздражение, поскольку моя кожа протестует от дискомфорта.

Затем, оставшись одной в крошечном складе, я схватилась за живот и опустилась на пол. Моя дрожь не прекращается, а слезы, вызванные огромной виной, затуманивают зрение. Что бы сказала мама? Хамза? Мой брат, который должен был стать ординатором в этой больнице?

Использовала жизнь маленькой девочки в качестве залога. Я рисковала ее жизнью.

— Ты сделала то, что должна была сделать, — говорит Хауф позади меня. — И это сработало. Хамза поймет. И даже если бы он этого не сделал, сейчас опасные времена. Тебе нужно жить.

— Самара могла умереть, — заикаюсь я. — На моей совести должно было быть убийство невинной девочки.

— Но она не умерла, — указывает Хауф. — Она жива, и у тебя есть лодка. Теперь вставай, вытри нос и дай Аму его антибиотики на сегодня. Это все для Лейлы, помнишь?

Лейла. Поймет ли она? Или ее переполнит ужас? Я никогда не смогу ей сказать. Хауф топает ногой.

— Тебе нужно уйти. Если об этом станет известно, что, по-твоему, сделает доктор Зиад? Твоя репутация будет запятнана.

Когда я передаю Аму таблетки антибиотика, он качает головой, словно все еще не может поверить в то, что произошло. Я тоже не могу. Я чувствую себя зрителем, парящим вне моего тела, наблюдающим, как мои мышцы двигаются сами по себе.

Я спешу обратно в свою кладовую, проходя мимо доктора Зиада, который улыбается, и мой стыд усиливается. Меня не должны пускать сюда. Мне не должны доверять жизни людей.

Одна в убежище затхлого склада, я тихонько рыдаю, складывая оставшиеся лекарства.

— Маргаритки... Да... маргаритки... сладко... сладко пахнущие… — мой голос срывается, и слезы капают на пол у моих ног, когда меня осеняет ужасное осознание.

Я могу сбежать из Сирии. Мои ноги могли бы коснуться европейских берегов, волны моря могли бы плескаться о мои дрожащие ноги, а соленый воздух покрывать мои губы. Я была бы в большей безопасности.

Но я бы не выжила.