Покуда растут лимонные деревья

Глава 2

Я потеряла все в июле прошлого года.

И все это в течение одной недели.

Тогда я лежала на больничной койке, беззвучные слезы застилали порезы на лице, левое бедро болело от падения, а ушибленные ребра болезненно ныли при каждом вдохе. Мои руки были обмотаны такой плотной марлей, что напоминали варежки. Осколки проделали в моих руках дыры, кровь била фонтаном. Но все это было преодолимо.

Единственное серьезное ранение было получено в затылок. От силы взрыва я упала назад, и бетон ударил в основание черепа, заклеймив меня на всю жизнь. Доктор Зиад наложил на меня швы. Это была первая встреча с ним. Он сказал, что мне повезло, что я отделалась лишь шрамом. Думаю, он пытался отвлечь меня от мыслей о том, что маме не повезло. Что бомба отняла ее у меня, и я никогда больше не смогу ее обнять.

Позже в тот день, когда Хауф появился и назвал свое имя, я не сразу поняла, что вижу его только я. Сначала подумала, что это из-за медикаментов у меня видения, что он исчезнет, когда закончится действие морфия. Но он оставался рядом со мной, нашептывая ужасные вещи, пока я плакала по маме. Даже когда боль утихла, ребра зажили, а руки покрылись шрамами, он не ушел. И как только это убеждение поселилось в моей душе, вскоре последовала паника.

Он был галлюцинацией, которая пришла, чтобы остаться. Тот, кто каждую ночь на протяжении последних семи месяцев жестоко расправлялся с моими страхами, вдыхая в них жизнь.

Другого объяснения не существует. Свести его к научным фактам — единственный способ посмотреть ему в лицо.

— Все, что заставит тебя чувствовать себя лучше, — он ехидно улыбается.

Потираю шрам на затылке, ощущая мозолистые бугры на своих пальцах.

— Маргаритки, — шепчу я. — Маргаритки, маргаритки.

Хауф смахивает волосы с глаз и достает из нагрудного кармана пачку сигарет. Пачка красная, всегда такого же оттенка, как и пятна на его плечах. Он вынимает одну длинную трубку и зажимает ее между губами, а затем прикуривает. Сигарета вспыхивает, обжигая края, и он делает долгую затяжку.

— Я хочу знать, почему ты не поговорила с Амом, — говорит он. — Разве ты не обещала вчера, что поговоришь? Как делаешь это каждую ночь? — голос у него низкий, но угрозу, сквозящую в каждом слове, не перепутать.

Так с ним и началось: ехидные замечания то тут, то там, подталкивающие меня к мысли о том, чтобы уехать из Сирии, пока однажды он не решил, что я должна попросить у Ама лодку. И до сих пор он не перестает требовать, чтобы я это сделала. Иногда удивляюсь, как мой мозг мог создать такого человека, как он.

По моей шее стекает капля холодного пота.

— Да, — умудряюсь ответить я.

Он затягивается сигаретой, и пепел падает на пол, исчезая в тот самый момент, когда он должен был упасть на землю.

— Что случилось?

Пятилетняя девочка с вьющимися каштановыми волосами умерла от снайперского выстрела в сердце, а я спасла ее старшего брата от сепсиса. Я нужна.

— Я.…Я не смогла.

Его глаза сужаются.

— Ты не смогла, — сухо повторяет он. — Значит, я так понимаю, ты хочешь быть раздавленной под этим домом. Живой, сломанной и истекающей кровью. Никто не придет, чтобы спасти тебя, потому что как они могут? Такие атрофированные недоеданием мышцы, как у тебя, едва могут поднять тело, не говоря уже о бетоне. А может, ты хочешь, чтобы тебя арестовали. Отвезли туда, где находятся твои Баба и Хамза. Изнасиловали и пытали, требуя ответов, которых у тебя нет. Чтобы военные подсунули смерть в качестве награды, а не наказания. Ты этого хочешь, Салама?

Мои кости содрогаются.

— Нет.

Он выдыхает последнюю струйку дыма и заталкивает сигарету под каблук своего оксфордского ботинка. Затем он переступает порог и встает передо мной. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза холодны, как река Оронт в декабре.

— Тогда не смогла — это не то, что нужно, — говорит он. — Ты обещала, что сегодня попросишь у Ама лодку. И трижды он проходил мимо, а ты не сделала этого, — его губы сжимаются в тонкую линию, в челюсти работает мускул. — Или ты хочешь, чтобы я отказался от своего обещания?

— Нет! — кричу я. — Нет.

Один щелчок его пальцев — и он может полностью изменить мою реальность, выплескивая галлюцинацию за галлюцинацией, показывая всем, что моя внешняя привлекательность — не более чем хрупкие веточки против сильного ветра. Доктор Зиад больше не позволит мне работать в больнице. Только не тогда, когда я могу представлять опасность для пациентов. А мне нужна больница. Она нужна мне, чтобы забыть о боли. Чтобы мои руки были заняты, а разум не кричал до хрипоты. Чтобы спасать жизни.

Хуже того, я нагружу Лейлу новыми заботами и тревогами, что негативно скажется на ее здоровье и здоровье ребенка. Нет. Я вытерплю все это ради нее. Я утону в слезах и отдам ему свою душу, если смогу уберечь Лейлу, зная, что со мной все в порядке.

И вот Хауф пообещал держаться в тени днем и ограничивать ужасы, которые он мне показывает, ночью. Подальше от чужих глаз.

Недобрая улыбка подрагивает на его губах.

— Это твой последний шанс, Салама, и клянусь, если завтра ты не спросишь его, я разорву твой мир на части.

Гнев просыпается между ударами сердца от страха. Может, мое подсознание и держит меня в подчинении, но это мое подсознание.

— Все не так просто, Хауф, — шиплю я, отгоняя от себя выражение лица мальчика, когда он держал на руках свою младшую сестру, ее маленькое тело. Такое маленькое. — У Ама может не быть лодки. А если и есть, то цена будет такой высокой, что мы не сможем ее заплатить. Тогда единственным выходом будет идти пешком в Турцию. Мы станем идеальной мишенью для военных. Это если Лейла выживет после прогулки!

Его брови изумленно вздергиваются.

— Почему ты решила проигнорировать обещание, данное Хамзе, о том, чтобы вытащить Лейлу? Твои противоречивые чувства по отношению к больнице вызывают хаос в твоем сердце. Суть в том, что ты дала обещание и отказываешься от него. Все эти разговоры — не более чем отговорки, чтобы заглушить чувство вины. Какую цену ты бы не заплатила за безопасность Лейлы?

Я отворачиваюсь и засовываю руки в карманы, погружаясь в матрас.

— Это воспоминание, — он выпрямляется, ухмыляясь, — должно укрепить твое решение.

Прежде чем я успеваю вскрикнуть, он щелкает пальцами.

Насыщенный аромат мяты и корицы, тушенных в бульоне из йогурта и мяса, проникает в мой нос, и меня охватывает ностальгия. Колеблюсь секунду, прежде чем открыть глаза. Когда открываю глаза, я уже не в своей затхлой комнате, а дома. Мой дом.

Кухня точно такая же, какой я ее помню. На мраморных стенах чередуются бежевый и кедрово-коричневый цвета, в рамочках висят арабские каллиграфические надписи и золотые лимоны. В кладовке под прилавком аккуратно сложены наши кастрюли и горшки. На кухонный стол наброшена белая атласная скатерть, расшитая лилиями. Вокруг стола стоят четыре деревянных стула, а над ним из хрустальной вазы прорастают орхидеи. Голубые орхидеи, которые я купила для визита, который должен был состояться в тот же день. Я всегда покупала голубые орхидеи, когда у нас был светский прием.

Наконец поворачиваюсь налево, где рядом со мной стоит мама, не сводя глаз с шиш-барака, и помешивает деревянной ложкой. При этом ее губы шевелятся в молитве.

— Защити их, — шепчет она. — Защити моих людей. Верни их мне живыми и здоровыми сегодня. Защити их от тех, кто желает им зла.

Я застыла на месте, мое сердце разрывается на две части.

Она рядом со мной.

Несколько безмолвных слезинок стекают по моим щекам, и желание броситься в ее объятия переполняет меня. Я хочу к маме. Хочу, чтобы она успокоила мою печаль и поцеловала меня, называя при этом ya omri³ и te'eburenee⁴.

Вместо этого я легонько тыкаю ее в руку. Она растерянно смотрит на меня налитыми кровью глазами, затем на ее губах появляется усталая улыбка, и вижу, как сильно изменила ее эта война. Ее лицо, которое, казалось, никогда не старело больше тридцати пяти лет, измождено переживаниями, а в корнях ее омбре-каштановых волос появилась седина. Она никогда не позволяла своим корням седеть, всегда была образцом чопорности и ухоженности. Ее кости заметно выпирают, а под глазами, под которыми их никогда не было, залегли темные тени.

— Te'eburenee, с нами все будет в порядке. Insha'Allаh⁵, — шепчет она, обхватывая меня одной рукой за плечи и прижимая к себе. Похорони меня, пока я не похоронила тебя.

Я так и сделала.

— Да, мама, — задыхаюсь я, тая в ее прикосновениях.

— О, Саломея, — зовет Хамза, входя с Бабой из гостиной, и я чуть не плачу. Они здесь. Медового цвета глаза Хамзы полны жизни и отражают глаза Бабы. Они оба одеты в пальто с флагом Сирийской революции, висящим через одно плечо. Один поворот — и это может быть петля. — Ты серьезно собираешься плакать?

Я не спрашиваю Хамзу, где Лейла, потому что знаю, что она вернулась в их дом и ждет его. Но сегодня он к ней не вернется.

— Хамза, не дразни свою сестру, — говорит Баба, подходя к маме. Она тут же заключает его в объятия, а он обхватывает ее руками и что-то шепчет ей на ухо.

Мне невыносимо смотреть на это, и я отворачиваюсь.

— Ты уходишь? — спрашиваю я Хамзу, мой голос срывается, и мне приходится наклонить подбородок, чтобы посмотреть на него. Я не делала этого уже семь месяцев.

Он мягко улыбается.

— Протест будет после молитвы, так что нам нужно приехать туда пораньше.

Я сдерживаю желание зарыдать. Ему только что исполнилось двадцать два года, он только что окончил медицинскую школу и подал заявление на поступление в ординатуру при больнице Зайтуна. Он не знал, что станет отцом. Разве это помешало бы ему присоединиться к протестам?

— Н-не ходи, — заикаюсь я. Может быть, эта галлюцинация может закончиться хорошо. Может, я смогу все изменить. — Пожалуйста, ты и Баба. Не ходите сегодня!

Он ухмыляется.

— Ты говоришь это каждый раз.

Я крепко хватаю его за руку, мои глаза запоминают его нечесаную шевелюру, ямочку на одной щеке, которая появляется, когда он улыбается. Это последнее воспоминание о моем брате. Со временем воспоминания искажаются, и я знаю, что забуду его точные черты. Я забуду каштановые волосы Бабы с сединой и нежный блеск в его глазах. Я забуду, что Хамза выше меня как минимум на две головы и что у нас с ним одинаковый оттенок каштановых волос. Я забуду мамины ямочки на щеках и ее улыбку, которая озаряет весь мир. Наши семейные фотографии погребены под обломками этого здания, и я никогда не смогу их вернуть.

— Эх. Салама, почему ты такая странная? — говорит он, а потом качает головой, видя слезы в моих глазах. Он ласково добавляет: — Я обещаю, что мы вернемся.

Мои легкие сжимаются. Я знаю, что он скажет дальше. Я проигрывала этот разговор в голове по кругу, пока слова не стали складываться в единое целое.

— Но если я не вернусь… — он делает глубокий вдох, становясь серьезным. — Салама, если я не сделаю этого... тогда ты позаботишься о Лейле. Убедись, что с ней и мамой все в порядке. Убедись, что вы трое живы и в безопасности.

Тяжело сглатываю.

— Я уже обещала тебе это.

Когда люди заполонили улицы во время первой демонстрации протеста, Хамза сразу же отвел меня в сторону и заставил поклясться именно в этом. Он всегда был интуитивным. Умнее своих лет. Он всегда чувствовал, когда я была подавлена, даже если я ничего не говорила. Его сердце, мягкое, как облако, тянулось ко всем вокруг. Он знал, что маму, несмотря на ее ужас, нужно будет вытаскивать из Сирии пинками и криками, что Лейла будет смеяться, если он попросит ее убежать, оставив его позади. Но я сделаю все, чтобы они обе остались живы. Я бы поставила безопасность своей семьи превыше всего. Кто бы от нее ни остался.

— Пообещай мне еще раз, — яростно говорит он. — Я не могу с чистой совестью отправиться туда, не зная наверняка. Мне нужно услышать эти слова, — мед в его глазах горит как огонь.

— Я обещаю, — удается прошептать мне. Два слова никогда не были тяжелее.

Теперь он должен взъерошить мои волосы, чтобы уйти с Бабой и больше никогда не возвращаться.

Но он этого не делает.

Его руки сжимают мои плечи.

— Правда?

Я замираю.

— Что?

В его взгляде бушует огонь.

— После того как военные забрали меня и Бабу, ты вытащила маму? Ты спасла Лейлу? Или ты выбросила их жизни на ветер?

Мои поджилки дрожат.

— Салама, ты солгала мне? — на его лице проступает агония.

Я отступаю назад, прижимая руки к груди.

— Это ты позволила маме умереть? — спрашивает он, его голос становится громче.

Мама и Баба стоят рядом с ним, кровь стекает по правой стороне маминого лица. Она падает на керамический пол, который она полировала каждый день. Каждая капля словно нож в сердце.

— Прости меня, — умоляю я. — Пожалуйста. Прости меня!

— Простить? — говорит Баба, нахмурив брови. — Ты позволила своей матери умереть. Ты оставляешь Лейлу умирать. За что?

— Мама, может, и простит тебя, — говорит Хамза. — Но я не прощу. Если Лейла пострадает из-за твоего выбора, Салама, я никогда тебя не прощу.

Я падаю на пол и рыдаю.

— Простите меня. Простите меня.

— Недостаточно, — говорят они в унисон.

Пол подо мной содрогается, лианы обвиваются вокруг моих лодыжек, утягивая меня под плитку. Моя кухня и дом рушатся, и я с криком падаю в черную бездну. Спина ударяется о каменную плиту, и я с трудом делаю вдох. Когда я открываю глаза, дым от горящего здания застилает бледно-голубое небо над головой.

Кислорода в легких становится мало, и я кашляю, шатко поднимаясь на ноги. Передо мной стоит семиэтажное здание, которое я называла домом. На балконе шестого этажа сушится белье, а под ним на балясинах гордо развевается флаг Сирийской Революции. Он колышется на ветру, кажется, что он вот-вот улетит. Но Хамза крепко завязал его с каждой стороны, чтобы он не упал. После того как их с Бабой арестовали, мама не смогла его снять.

Воздух вокруг меня неподвижен. Я знаю, где нахожусь, даже не спрашивая. Хауф перенес меня на неделю в будущее, в один из худших дней в моей жизни.

Мама.

— Нет, — простонала я. — Нет.

— Ты не сможешь ее спасти, — Хауф стоит в нескольких футах от меня. — Она уже мертва.

Мое здание в пятнадцати шагах от меня. Я могу успеть. Я могу спасти ее.

— Мама! — кричу я, бегу к ней. — Уходи! Уходи! Самолеты приближаются!

Но уже слишком поздно: они быстрее моего голоса, и бомбы не заботятся о том, что внутри находятся невинные люди. Высокий звук отдается в моих ушах, когда они разбивают здание на окровавленные фрагменты. Последующий шок меня не поразил. Он разрушает здание до основания, и я стою над изуродованным телом мамы. На ней не было хиджаба, ее каштановые волосы поседели от обломков, голова согнута под неправильным углом. И кровь. Крови так много, что мои босые ноги испачканы, а желудок сводит от резкого металлического запаха.

Я плачу, падая на колени, и сжимаю ее тело, притягивая ближе к своему живому. Мои руки неконтролируемо трясутся, когда я пытаюсь смахнуть волосы, прилипшие к ее щекам, но я только размазываю ее кровь. Ее капли попадают мне в рот.

— Мама! О Боже, только не это! Только не это!

Ее глаза блестят и смотрят прямо на меня.

— Почему ты не спасла меня? — шепчет мама, ее глаза пусты. — Почему?

— Прости меня, — всхлипываю я. — Пожалуйста, пожалуйста, прости меня!

Я роняю слезы на ее неподвижное лицо, мои губы умоляют ее вернуться, и я обнимаю ее. Даже несмотря на всю кровь, заливающую нас обоих, она все еще пахнет так же.

— Она ушла, Салама, — говорит Хауф у меня за спиной. — Смотри, ты вот там.

Я смотрю туда, куда он указывает. Между обломками и дымной завесой от бомбы лежит прошлая я. Ее щеки все еще полны, глаза начинают примиряться с болью, которая станет ее постоянным спутником. Ей всего семнадцать лет, и она едва успела понять, что такое настоящий ужас. Она кашляет, рвет одежду и хиджаб, пытаясь подползти к трупу мамы, но мышцы не выдерживают, и она падает на землю без сознания.

Гнев и печаль переплетаются в моем сердце, цепляясь за мои разрушающиеся кости.

— Хватит, — пыхчу я, прижимая маму к себе. — Забери меня обратно.

Хауф приседает рядом со мной, вытирая каплю крови с моей щеки, и улыбается. Обломки не долетают до него, его одежда не тронута. Однако красные пятна на плечах его куртки разрослись, и, не знаю, мерещится ли мне, но кажется, что они стекают по лацканам.

Он щелкает пальцами, и я снова оказываюсь на своей кровати, все следы сажи и крови исчезли. Я моргаю, глядя на свои потрескавшиеся, покрытые шрамами руки, обеспокоенная внезапным исчезновением мамы из моих объятий. Слезы на моем лице, все еще влажные, — единственное доказательство того, что мне пришлось пережить.

Хауф делает глубокий вдох, удовлетворение проступает на каждой черточке его бледного лица, и отходит к окну.

— Это будет Лейла, если ты и дальше будешь упрямиться, — он достает еще одну сигарету. — Ты уже нарушила половину своего обещания. Хочешь, чтобы смерть Лейлы стала твоей погибелью?

Мое тело предает меня, трясясь всем телом, и я хватаюсь за свои потрепанные одеяла, чтобы скрыть это.

Он выдыхает облако темно-серого дыма, который падает на пол клочьями и исчезает.

— С каждым днем все больше твоих пациентов уходят из жизни. Каждый из них — это еще одно сожаление в твоем сердце. Оставаясь здесь, ты погибнешь, даже если Лейла выживет.

— Уходи, — хнычу я, ненавидя свой мозг за то, что он так со мной поступает.

— Мне не нравится, когда со мной обращаются как с дураком, Салама, — пробормотал он. — Дай мне то, что я хочу, и я, возможно, оставлю тебя в покое.

У меня пересох язык, а полумесячные шрамы на ладонях — результат работы моих собственных ногтей — начинают болеть. Вместо того чтобы ответить ему, я отворачиваюсь, и мой мозг колотится о череп. Мой взгляд падает на закрытый ящик тумбочки рядом с кроватью, где я храню свой тайник с таблетками "Панадол". Я собирала их с июля, готовясь к родам Лейлы, и на одну короткую секунду подумываю принять одну. Но решаю не делать этого. Не знаю, будет ли у нас доступ к лекарствам там, где мы окажемся.

— Жасмин. Жасмин. Жасмин... — бормочу я снова и снова, пока не начинаю клясться, что чувствую их запах, как когда-то, когда мама брала меня на руки.