Ритуал на удачу: дроу и 40 кошек в придачу. Книга 2

Глава 50

Финетта

Огромные пауки карабкались вверх по узкой, извилистой тропе, зажатой между отвесных скал. Их лапы издавали хрустящий шорох по камню.

Мы одолжили одного у жриц после выхода из храма — путь к имению Алеан'этт был слишком долгим и опасным, чтобы идти пешком.

Ветер доносил резкий запах сырости и спор, по уступам росли светящиеся грибы: фиолетовые, ядовито-зелёные, кроваво-красные. Их тусклый свет отбрасывал зыбкие тени на гладкие стены ущелья, превращая камень в цветное полотно. Без очков я не смогла бы разглядеть такие оттенки в полумраке, но теперь зрение поддерживала магия Лаэлии.

Невольно крепче прижала к себе Одетту; ей, судя по виду, эта поездка нравилась не больше, чем мне.

Кошка изменилась. С того самого момента, как мы вышли из храма: Одетта ждала меня у порога, и Лаэлия — без предупреждения — слилась с ней. Ошейник исчез, оставив на шее мурлокса изящное украшение из тонкой, серебристой паутины. Но главное — глаза. Один остался прежним, алым. А второй вспыхивал ярким фиолетовым, как капля магии.

На следующей кочке подбросило, и я едва не вылетела из седла — но руки Элкатара обвили мою талию, удерживая на месте.

— Поздно, истинная, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. Его голос скользнул по коже, как бархат. — Бежать уже некуда.

Он кивнул на тёмный хребет впереди:

— Смотри. Видишь тот пик? Над ним горят облака.

Я подняла взгляд — и замерла.

От вершины, куда он указывал, расходились тонкие лучи — будто сама гора излучала свет.

Лучики касались облаков, отражаясь в них всеми оттенками радуги: алыми, сапфировыми, золотыми. Свет мерцал на склонах, будто кто-то невидимый писал по камню огнём.

— Очень красиво, — выдохнула я.

Элкатар хмыкнул, и я почувствовала, как его рука еще крепче сомкнулась на талии, притягивая меня ближе — спиной к его груди.

Путь показался коротким — я всё время вертела головой, жадно разглядывая мир дроу.

Каменные арки, обрывистые уступы, серебристые кристаллы. Всё было чужим, странным — и завораживающим.

Один раз я даже потребовала остановить паука, чтобы собрать семена сумеречного тимана.

Элкатар не спорил. И я стала обладательницей редкой семечки — возможно, самой красивой в моей коллекции.

Вскоре впереди вырос замок доминиона Алеан'этт — тёмный, как сама ночь. Узкие окна, резные шпили, каменные балконы, оплетённые вьющимся мхом и темной лозой.

Я невольно заёрзала, но Элкатар ласково прошептал:

— Не волнуйся, истинная. Просто будь собой.

Пауки остановились во внутреннем дворе. Одетта спрыгнула первой — грациозно, почти беззвучно.

Элкатар помог мне спуститься — и тут же его окружили сородичи. Повсюду звучала эльфийская речь — быстрая, отрывистая, как всполохи клинков.

Я не понимала ни слова. И это злило.

Через мгновение Элкатар отдал распоряжение. Меня тут же окружили рабыни и увели — а Одетта бесшумно скользнула следом, не отставая ни на шаг.

Мы пересекли внутренний двор.

Холодный ветер тянул за полы платья, в воздухе стоял терпкий запах тлеющего мха и чего-то сладкого, как жертвенное вино.

Дроу у арки замерли, глядя как на добычу, но рабыня что-то резко бросила на эльфийском — и те молча склонили головы.

Меня провели внутрь. Замок оказался не менее мрачным, чем снаружи: своды, уходящие в тень, чёрный мрамор, зеркальные панели, и свечи — сотни свечей в канделябрах.

Лестница вилась винтом.

На втором этаже одна из девушек обернулась и, уже на моём языке, произнесла:

— Прошу, шарил. Нужно подготовиться к празднику.

Следующие часы были пыткой: меня купали, натирали маслами, расчёсывали до блеска волосы — каштановые, без следа прежнего фиолетового.

Сопротивляться было бесполезно — в ответ звучала только одна фраза: по требованию истинного мне положен отдых перед балом.

Наконец, в комнате воцарилось спокойствие — рабыни ушли.

Ложе было слишком роскошным: тёмные шёлка, подушки с вышивкой, навес, напоминающий паутину.

Я забралась внутрь, чувствуя себя не гостьей, а жертвой обряда.

Одетта свернулась клубком у изножья.

Хотелось верить, что это просто странность местных обычаев. Но в груди копошился страх, липкий, настойчивый.

Дроу ведь не спят… зачем тогда им постель? Показное гостеприимство?

С этими мыслями я провалилась в сон.

Проснулась от лёгкого прикосновения — рабыня будила. Пришло время собираться.

На кровати уже лежало платье — тёмное и роскошное. Его аккуратно разложила одна из рабынь.

Не пышное, не сдержанное — узкое, обтягивающее, с высоким разрезом до бедра и низким декольте, которое оставляло слишком мало для воображения.

Ткань струилась, как жидкий дым, холодила кожу, а тонкие серебряные узоры, будто сотканные из лунного света, лишь подчёркивали открытые участки тела.

Я смотрела на него и понимала: дома такое платье разбило бы мою репутацию вдребезги. Оно кричало, соблазняло, подчиняло — и точно не предназначалось для невинного выхода в свет. А когда я надела его, ощущение только усилилось: я словно осталась... голой.

Причёску сделали с ювелирной точностью: волосы уложили в сложный узел на затылке, оставив несколько локонов свободно спадать вдоль шеи. Сквозь пряди вплели тонкие серебряные нити и чёрные камни, похожие на застывшие слёзы.

Пока работали, женщины негромко объясняли: арах-магистр — то есть Элкатар — не может прийти за мной. Я должна войти в бальную залу сама. После объявления моего имени — поклон главе доминиона, его матери. А затем — встать среди остальных женщин и ждать.

Правила были странными, непривычными, но я запоминала — не хотелось выглядеть глупо.

Когда всё было готово, рабыни повели к месту праздника. Мы пересекали холл — и вдруг передо мной возник Эйдглен, в чёрном одеянии с серебряной вышивкой. Наряд был торжественным, но явно боевым. На груди — знак дома, на пальцах — кольца, волосы аккуратно уложены.

Эйдглен жестом отпустил моих сопровождающих.

Я отступила на шаг.

Воздух между нами дрогнул, и вокруг вспыхнула сияющая паутина — знак того, что защита Лаэлии не спит.