Самый (худший) лучший муж

Глава 29

Элина

Дверь открывается, и Катя удивленно присвистывает.

— Вау, что за люди, а я не при параде! — удивленно восклицает она спустя секунду.

Я виновато опускаю взгляд. Ну что сказать — проштрафилась: не виделась с лучшей подругой больше месяца, да что там, даже поговорить по телефону толком было некогда.

— Простишь засранку? — протягиваю ей торт.

«Панчо», ее любимый, между прочим.

— Взяточница, — припечатывает Катя, — бессовестная.

Она хмурит брови, скрещивая руки на груди, но затем протяжно вздыхает, освобождая проход:

— Заходи.

Как только я оказываюсь внутри, от былой угрюмости подруги не остается и следа.

— Элька, я так рада тебя видеть! — пищит она и бросается меня обнимать.

— Правда не злишься?

— Ну тебя, — машет рукой Катя и тянет меня за собой в зал, — что я, на твоем месте не была, что ли? Это всегда так — в первое время ни до кого.

Вскоре мы устраиваемся на ее хоть и потрепанном, но удобном диване.

Я смотрю, как Катя ставит на журнальный столик торт и мастерски вонзает нож в его белую поверхность, отрезает и кладет по кусочку на тарелку.

— М-м-м... — закатывает она глаза через несколько секунд, отправляя лакомство себе в рот. — Пища богов!

Я улыбаюсь — Катя всегда была знатной сладкоежкой. И как только умудряется не весить при этом больше центнера? Гены, не иначе.

Впрочем, я тоже не сильно переживаю о том, что собираюсь без всяких зазрений совести схомячить два куска. Учитывая то, сколько времени мы с Марком проводим в постели, у этих калорий нет ни малейшего шанса осесть в неположенных местах.

— Вижу, у вас все хорошо? — интересуется подруга, продолжая разделываться с тортом.

— Хорошо, — мечтательно улыбаюсь я. — Я бы даже сказала, волшебно. Тьфу-тьфу-тьфу.

Стучу по деревянному столу.

Ведь все и правда замечательно, особенно теперь, когда надо мной не довлеют обязательства кабального договора.

— Так-так-так... — Катя ставит тарелку на стол и потирает ладони. — Давай, выкладывай все подробненько!

И я выкладываю. Разумеется, без тех деталей, о которых знаем только мы с Марком, — это навсегда останется между нами. Даже не представляю, что скажет подруга, если узнает, как все началось. Главное ведь то, как все складывается теперь, верно?

— В общем, мир, любовь и жвачка. Прям удивительно, как муж отпустил свою драгоценность ко мне, — смеется Катя.

— Он к друзьям поехал, а я к тебе, — развожу руками.

— Понятно. А что там эта твоя... как ее... — Катя щелкает пальцами в попытке вспомнить. — Карловна?

Я морщусь. Ну да, не без дегтя в нашей с Марком бочке меда.

— Все как обычно, она в своем репертуаре. Ох, Кать, я искренне сочувствую детям, которые растут в таких вот благородных, — я пальцами рисую в воздухе кавычки, — семьях.

— Почему? — недоуменно таращится на меня подруга.

— Она пару недель назад заявилась с утра, злющая как сто чертей. Бедная, аж краснела от натуги, пытаясь мне втолковать, что значит воспитывать наследника империи и как это нужно делать.

— И как? — усмехается подруга. — Можно подумать, они не такие же дети, как и все остальные.

— По ее нескромному мнению, не такие. До сих пор отойти не могу.

Я вздыхаю и пересказываю Кате события того утра.

...— Это невообразимо! — всплескивает руками Елизавета Карловна, как только мы с Марком заходим в гостиную. — Я надеюсь, в нашей семье ты такого не допустишь!

Марк прокашливается и спрашивает:

— И тебе доброе утро, мама. О чем ты?

— Представляешь, у Яворского жена что учудила? — продолжает сетовать свекровь, по-прежнему обращаясь только к сыну, словно меня и нет.

— Что?

— Вот что значит женился по любви. А я говорила, говорила, что так будет! — продолжает бушевать Елизавета Карловна.

Мы с Марком по-прежнему ничего не понимаем, недоуменно переглядываясь.

Марк подает мне знак не вмешиваться. Я, в общем-то, и не собираюсь. Разве возможно остановить или хотя бы прервать такой водопад эмоций и слов? Сегодня мы с мужем нужны явно в роли вольных слушателей, вот и слушаем.

— Наталья Яворская заявила, что будет воспитывать ребенка... — Елизавета Карловна делает паузу и договаривает зловещим шепотом: — Сама!

— И что не так? — все-таки встреваю я, поднимая брови.

Свекровь говорит об этом так, будто незнакомая мне Наталья Яворская совершила страшное преступление.

Разве это не само собой разумеется? Мать воспитывает свое дитя. Эка невидаль. Что в этом такого?

Елизавета Карловна поджимает губы и мерит меня недовольным взглядом.

— Что не так? Элина, это ведь не обычный ребенок! Что она, девушка с улицы, может дать наследнику империи Яворских?

Опа, приплыли. Я ведь тоже девушка с улицы.

— Любовь? — скромненько предполагаю я. — Внимание? Заботу? Ласку? Ну и уход, разумеется.

Свекровь смотрит на меня так, будто я несу какую-то ересь.

— Элина, когда растишь наследника, — включает менторский тон она, — эмоции — это последнее, чем нужно руководствоваться. Впрочем, Наталья тоже этого не понимает. Сын плачет, и она его с рук не спускает по полчаса. Уму непостижимо! Кого она так вырастит? Нюню и слабака, а не наследника империи.

У меня начинает дергаться глаз, но это еще не конец.

— Английский ему тоже, видите ли, рано. А сыну, между прочим, уже два года! Это мой ребенок, заявила Яворская, буду делать что хочу. Кошмар! Такие эмоции непозволительны, воспитание должно быть подобающим. Я посоветовала Яворскому поступить единственно правильным образом.

— Это каким? — опешив, вопрошаю я.

— Поручить воспитание ребенка специально обученным людям, если он хочет вырастить достойного члена общества.

Я чувствую, как все холодеет внутри.

— И что Яворский?

— Как что? Внял голосу разума, сказал, что так и сделает.

— Но ребенку нужна мать! — не выдерживаю я.

— Разумеется, — кивает Елизавета Карловна. — И она у него будет. Часа-двух в день вполне достаточно для общения.

Часа-двух? О господи... Бедная Наталья! Даже представлять не хочу, каково ей. Подумать только — родить ребенка и лишь со стороны смотреть, как он растет.

Я перевожу растерянный взгляд на Марка в поисках его поддержки. Он не может размышлять так же, как и мать, не может!

«Куда я попала...» — стону про себя, когда вижу, что Марк вообще не удивлен выступлением матери. На его лице ни тени тех чувств, что испытываю я: меня вот-вот разорвет от возмущения.

Неужели он рос в таких же условиях? Герман Эдуардович не углублялся в такие детали, но что-то мне подсказывает, что да. То, что эмоции непозволительны, вполне видно по Марку, для него до сих пор проявление эмоций вне постели сродни подвигу.

— Мама, — ловит мой взгляд муж, — мы не Яворские. Это раз. Мы не планируем детей в ближайшем будущем — это два. Вот как придет время, тогда и поговорим.

Елизавета Карловна шумно дышит и смотрит на сына прищурившись.

— Хорошо. Однако в твоем благоразумии я и не сомневаюсь, сын.

Вспоминая и пересказывая детали того ужасного утра, я снова закипаю, будто это случилось только что, а не две недели назад.

— Офиге-е-еть, — тянет Катя, пользуясь тем, что я замолкаю. — А Марк что ответил на такое?

— Он просто кивнул. Попросил не забивать голову этим разговором, когда остались одни. Но знаешь что?

— Что?

— По-моему, он согласен с точкой зрения матери.

— Охохонюшки...

— Я с ним тогда спорить не стала, решила, что буду потихонечку его учить тому, что может быть по-другому. Тут нахрапом точно никак, он взбрыкнет сразу, я знаю. Хватает и того, что он детей не хочет... Я-то хочу, и очень.

— Ой, Эль, не парься. Залетишь — захочет, куда денется.

Я вздыхаю. Дай-то бог.

— Кстати, тебя тут Егорка-помидорка недавно искал, два раза заходил. Точнее, один раз в квартиру звонил, а второй раз у подъезда поймал. Я твой номер ему не дала, разумеется.

— Да ладно, — округляю глаза я. — Вот и папа говорил, что он к ним заходил. Ума не приложу, чего ему надо? Предполагать, что я вернусь после того что было, станет только полный идиот.

— Ну как идиот и есть, — пожимает плечами подруга. — Иначе бы не променял тебя на ту дешевку. А теперь, видать, разошелся с ней, понял, что потерял в твоем лице, и возжелал вернуть. Ну там, кошелек, прачку, посудомойку, кухарку, любовницу и так далее.

Я передергиваю плечами.

— О нет, такого добра обратно мне не надо.

— Именно! Я от своего Борюсика как избавилась, так и вздохнула спокойно. Везет нам с тобой на бабников.

— И не говори, — вздыхаю я.

Катин Боря тоже клялся и божился ей, что нагулялся и намерен хранить верность до конца жизни. «Конец жизни» наступил до обидного скоро — через полгода.

И хотя Марк в похождениях налево не замечен, но где-то изнутри меня тоже царапает страх: надолго ли это?