Самый (худший) лучший муж

Глава 40

Марк

Я обозреваю берег тихой речушки, где несколько часов сижу с отцом Элины на маленьком раскладном стуле. Никогда не думал, что буду рыбачить, а вот поди ж ты: спиннинга два. Возле уха то и дело нагло жужжат комары, но лениво отлетают — действует репеллент.

Впрочем, это малая плата за то, чтобы узнать новый адрес Элины. Я могу достать его и так, наняв для этого нужных людей, но поиски займут какое-то время, а ждать я не хочу. Я хочу Элину назад — и побыстрее.

Соскучился. Да, я ужасно соскучился! Не осознавал насколько, пока мог наблюдать за ней хотя бы через камеры. А теперь, когда она полностью исчезла с моих радаров, оценил.

Я который раз порываюсь заговорить с Борисом Евгеньевичем, но он неизменно шикает в ответ: мол, всю рыбу распугаешь, позже.

Как назло, не клюет. Лежи сейчас в его садке пара-тройка увесистых судаков — или кто там водится в наших краях — он наверняка был бы сговорчивее.

Приходится ждать.

И когда я чувствую, что вот-вот взорвусь от нетерпения и больше не могу сидеть молча, Борис Евгеньевич подскакивает с места и радостно восклицает:

— Давай, моя хорошая, давай! У-у-ух, килограмм пять, не меньше!

Он орудует спиннингом, и я наблюдаю за тем, как через некоторое время из воды показывается огромная рыбина.

Наконец-то! В жизни так не радовался чужому улову, а тут готов станцевать.

Борис Евгеньевич кладет рыбу в садок и сноровисто опускает его в воду, поворачивается ко мне и с усмешкой интересуется:

— Спрашивай. Вижу ведь, изошелся весь. Чего пожаловал?

— Скажите мне, пожалуйста, где живет Элина. Я хочу, чтобы она вернулась.

— Вот как? — качает головой собеседник. — Занятно. Хочет он... А чего хочет она, ты знаешь?

Я мешкаю с ответом. Разумеется, не знаю, мысли читать пока не научился.

— Раз не сказала, где живет, значит, ваши желания не совпадают и она не хочет возвращаться. Наверное, у вас, богатеев, всегда так — своя шкура ближе к телу, но... иногда полезно думать не только о себе, Марк.

Я сидел тут столько времени, чтобы услышать это? Серьезно?

Раздраженно смотрю на Бориса Евгеньевича и догадываюсь: не скажет он, где Элина. И на что я только надеялся?

А тот вдруг нависает надо мной, становится смурнее грозовой тучи и гремит:

— Теперь моя очередь задавать вопросы: с чего недоносок Боцманов позволил себе так поступить с моей дочерью? Уж не по указке ли твоей матери? Чем ты лучше нее, а, раз недосмотрел, не защитил ту, которую так хочешь вернуть?

Он ощутимо толкает меня ладонью в грудь, и я чуть не падаю со стула.

Неужели Элина рассказала ему о произошедшем?

В очередной раз чувствую комбинированный укол совести, вины и сожаления, ведь Борис Евгеньевич бьет по больному, а он все продолжает:

— Даже ваш хваленый Эдуард Германович тебя не предупредил. Неужто он не знал о кознях твоей матери? Ни в жизнь не поверю!

В смысле? Ну ладно, о Боцманове Элина и правда могла сообщить, но Эдуарда Германовича мой бывший тесть не знает и уж тем более не в курсе, стал бы меня предупреждать управляющий матери или нет. Только я могу предполагать, как бы он поступил. Что вообще происходит?!

— И ты не лучше, — еще громче гаркает бывший тесть, — мог догадаться, что мать затаилась неспроста. Я так скажу: нечего тебе делать рядом с Элиной, не заслужил!

Он снова пихает меня в грудь так, что я падаю навзничь, и вдруг превращается в огромного судака, разевает пасть и клацает клыками прямо над моим лицом.

Я подрываюсь в постели и быстро озираюсь по сторонам. Сердце стучит так, словно вот-вот выпрыгнет из груди, а перед глазами до сих пор стоит зубастая пасть рыбы.

Черт, это всего лишь сон.

Вытираю испарину на лбу и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

Приснится же такое... Перевожу взгляд на часы на прикроватной тумбе: полчетвертого утра.

М-да, вот это игры мне устроило подсознание. Я долго не мог уснуть и ворочался, строя в голове варианты разговора с Борисом Евгеньевичем, вот и поговорил...

Начинаю вспоминать все обвинения, которые он кинул мне в лицо. Если мне это снилось, чтобы я почувствовал себя еще гаже, так я и без того ежедневно справляюсь на отлично.

Ну и сон... Однако что мне действительно не приходило в голову наяву, так это задаться вопросом, почему Эдуард Германович не предупредил. Да, он предан матери, но человечности в нем больше, и, узнай он о ее намерениях, нашел бы способ сообщить. Или я ошибаюсь?

В любом случае завтра позвоню ему.

Но вот узнать, по наводке ли матери Боцманов намеревался взять Элину силой, или самовольничал, вряд ли получится. Она наверняка будет отрицать свою причастность, и я не уверен, что поверю ей на слово.

Я снова ложусь и закрываю глаза, прокручивая в голове сон. Чувствую, будто что-то упускаю, что-то важное, гораздо важнее всех справедливых обвинений.

Что там говорил Борис Евгеньевич? Вспоминай, Марк! Я напрягаю память, и вскоре голос бывшего тестя звучит будто наяву: «А чего хочет Элина? Иногда полезно думать не только о себе».

И тут меня словно током прошибает.

Я ведь действительно думал только о себе все это время. Да, определился и решил, что хочу Элину обратно. Хочу, потому что оценил ее и осознал, что она может дать мне, но вопрос в другом.

Гораздо важнее, а что могу дать ей я?

Промаявшись в кровати битый час, наконец решаю завязать с бесплодными попытками уснуть.

Принимаю холодный душ, чтобы взбодриться хоть немного, и спускаюсь в кабинет — кажется, там, в одном из ящиков рабочего стола, лежат наши с Элиной списки вопросов и ответов друг о друге.

Устраиваюсь с чашкой кофе в кресле и внимательным взглядом вновь и вновь прохожусь по списку.

Сам не знаю, зачем это делаю, ведь мне хватает и первого раза, чтобы уразуметь: я лопух.

Все «средства» из этого списка давным-давно отработаны, чтобы соблазнить бывшую жену. Я каждый пункт реализовал, пока не догадался отдать ей порванный договор.

Что ж, никто и не говорил, что будет легко.

Вспоминаю, что именно Элина говорила о серьезности намерений. «Ты либо строишь отношения, либо изначально оставляешь отходные пути, чтобы передумать при первой трудности».

Нет, никаких отходных путей мне не нужно — просто подсказка, и эту трудность решу, ведь если меня остановит отсутствие списка, не стоит и начинать.

К тому же очень многое Элина рассказывала вживую: мечты, разные мелочи, воспоминания и так далее. Делилась щедро, открыто и искренне.

Только вот я слушал вполуха, в тот момент не догадываясь, что это сыграет со мной злую шутку. Разве мог предположить, что пригодится? Тем не менее в данный момент несказанно радуюсь: вполуха — намного лучше, чем никакого уха.

Задача поставлена: вспомнить все. Вспомнил ведь про сахар? Вспомню и остальное. Все, что может помочь снова ее завоевать.

Достаю несколько листов чистой бумаги и начинаю старательно записывать любые обрывки наших разговоров, которые всплывают в памяти.

Из этого обязательно что-нибудь выйдет, не может не выйти, ведь теперь в ход пойдут не просто какие-то любимые цветы и прочая лабудень, а мечты и потаенные желания. Я претворю их в жизнь для нее.

От увлекательной миссии меня отвлекает будильник — специально завел его, чтобы поехать на работу. И честное слово, впервые в жизни, пожалуй, и опоздал бы — настолько погрузился в наши прошлые разговоры с Элиной.

Сегодня же поручу своим людям ее найти. Нет, конечно, чуть позже снова попытаю счастья и попробую дозвониться родителям Элины. Однако что-то мне подсказывает, что наяву Борис Евгеньевич вряд ли будет сильно приветливее, чем во сне, и непременно откажется поведать, где его дочь. А так как муж и жена — одна сатана, то и от бывшей тещи помощи точно не дождусь.

Впрочем, я их понимаю: будь Элина моей дочерью, я б себя к ней и на пушечный выстрел не подпустил после всего. Ничего, обязательно докажу им, что хочу вернуть ее, и у меня самые серьезные намерения.

Пока еду на работу, решаю заняться вторым важным вопросом: набираю Эдуарда Германовича, и он отвечает практически сразу.

Я здороваюсь и без предисловий перехожу к делу. Вроде не хочу наезжать, не разобравшись, а тон все равно выходит обвинительный:

— Эдуард Германович, я уверен, вы знали о тех интригах, что мать плела за моей спиной. О том, что Боцманов собирался сделать с Элиной, тоже? Почему не...

— Марк Антонович, — с волнением в голосе перебивает меня собеседник, — я взял отпуск по очень важному личному делу и уехал из города больше месяца назад, поэтому понятия не имею, о чем вы говорите! Разумеется, задумай ваша мать что-то крайне серьезное и опасное для жизни других людей, тем более Элины Борисовны, не стал бы скрывать от вас. Что случилось? Она в порядке?

Так вот оно что... Вспоминаю, что действительно не видел управляющего матери, когда приезжал к ней в последний раз.

Осознаю, что даже как-то задышалось легче — все-таки не ошибся на его счет.

— Да, все в порядке, я вовремя успел.

— Я рад, — выдыхает Эдуард Германович и добавляет: — Читал о вашем разводе. Значит, это всего лишь газетная утка?

— Хотелось бы, чтобы это было уткой, — печально вздыхаю я. — Однако я намереваюсь ее вернуть, матери приказал больше не лезть, поэтому жаль, что вас нет рядом, чтобы приглядеть за ней.

— Это отличная новость, Элина — именно та, кто вам нужен. Я от души желаю, чтобы у вас все получилось. А насчет Елизаветы Карловны... Я практически завершил здесь свои дела и скоро вернусь.

Мы прощаемся, и я с горечью усмехаюсь: управляющий матери всегда благоволил Элине — умный старик гораздо быстрее раскусил, какая она на самом деле. Это я слишком долго видел в ней лишь средство для достижения собственных целей, как и в остальных девушках. Чувствую, мне еще неоднократно придется об этом жалеть.

Уже жалею.

Когда приезжаю на работу, первым делом звоню Борису Евгеньевичу. Разумеется, безуспешно, как и предполагал. Тогда поднимаю на уши нужных людей и поручаю найти Элину как можно скорее. В конце концов, компьютерный век упростил эту задачу, и найти человека по информационному следу, имея доступ к нужным базам, — плевое дело.

Однако это плевое дело занимает целых полтора дня, и все это время я места себе не нахожу от тоски по Элине и желания наконец-то ее увидеть.

Входящий с нужного номера застает меня на работе, и я чуть не подпрыгиваю в кресле от нетерпения.

— Ну что там, нашли?

— Нашли, Марк Антонович. Вся информация уже у вас на почте, как и снимки.

Снимки? Снимки — это хорошо, снимки — это замечательно!

«От радости в зобу дыханье сперло». Вот приблизительно это я сейчас и ощущаю. Чувствую, как в предвкушении начинают подрагивать руки, тянусь к мышке и щелкаю по нужному письму.

Первым делом открываю фото, хотя замечаю и файлы-документы. Все потом, а сейчас мне хочется увидеть Элину — я и так слишком давно ее не видел: целую неделю. Неделищу!

Глажу взглядом милые сердцу черты. Она выходит из какого-то здания и смотрит немного вбок с легкой улыбкой на лице. На ней обычные синие джинсы, белые кеды и полуприлегающая голубая футболка. Этот наряд совсем не похож на те, что она носила, пока мы жили вместе, и все же она кажется мне сногсшибательной даже в нем.

И тут мой взгляд поднимается выше, на вывеску здания, из которого она вышла.

«Женская консультация № 4».

Не понимаю... А что она там делала? Может, приезжала к кому-то? Хотя вроде там не лежат, это как поликлиника... Или нет?

Открываю приложенные документы по очереди и в итоге откидываюсь на спинку кресла с вытянувшимся лицом и дрожащими руками. Дыхание перехватывает, и я ослабляю узел галстука, чтобы облегчить доступ кислороду.

Элина беременна, а я скоро стану отцом.

Чувствую, как дергается левый уголок губ.

Я. Отцом.

В память резко врывается брезгливый взгляд моего отца, когда я подхожу к нему с полностью собранной моделью машины и протягиваю ее на вытянутых руках. Сам собирал из кучи мелких деталей, угрохал на это много времени и очень гордился собой.

Надеялся, что отец оценит, как я старался, и наконец меня похвалит. Куда там...

— Опять ты со своей ерундой? Не видишь, что ли, я занят, — морщится отец вместо этого и отмахивается от меня, как от надоедливой мухи. Причем взмахивает рукой так, что выбивает машину, та взлетает в воздух и снова превращается в разобранные детали от удара с полом.

Плохо собрал. Если бы старался лучше, отец непременно оценил бы.

И я старался еще лучше. До тех пор, пока он и вовсе не ушел из дома.

Я винил во всем себя, пока не вырос. Потом понял, что не всем дано быть родителями, тем более хорошими. У моего отца не вышло, он так и не сумел взрастить в себе добрые чувства по отношению ко мне. И ладно бы с его стороны я видел просто безразличие, но нет, все было куда хуже: брезгливость и плохо скрываемое раздражение.

Няня и мать пытались оправдать его передо мной: папа занят, у папы плохое настроение, но он тебя любит.

И я всеми силами цеплялся за эти крохи надежды. Лишь много позже открыто признал: нет, он меня никогда не любил. Именно меня или вообще не умел любить — этот вопрос так и остался открытым.

Да и мать меня любовью не радовала. Контролем — да, желанием управлять моей жизнью — еще как, а вот любви как таковой я не ощущал даже в детстве, хотя она, не в пример отцу, раз в год — в мой день рождения — баловала меня фразой «я тебя люблю».

В общем, для себя я принял твердое решение: ни один ребенок не заслужил того, чтобы пройти через то же, что и я, значит, детей у меня не будет. Ведь я — их сын, наверняка во мне тоже нет этого инстинкта, этой части ДНК, благодаря которой родители проникаются трепетными чувствами к своему потомству.

И теперь мне не по себе.

Что, если я все-таки не полюблю своего ребенка, как и мои родители меня? Или еще хуже: что, если мой малыш вызовет во мне те же чувства, что и я у отца, — брезгливость и отвращение? Удастся ли мне скрывать истинные эмоции, прятать их за маской социально одобряемого поведения? Или Элина сразу заметит?

Вот уж кто будет отличной матерью — в ней целый океан любви, доброты и нежности.

Сто процентов, она не сообщила мне о ребенке именно потому, что, как и я, считает: я буду самым ужасным отцом на планете, таким же, каким был мужем, ведь я не справился и с этой ролью. У меня не получается злиться на нее за это, ведь она права.

В конце концов, что мне известно о детях? Не больше, чем об отношениях. Младенцы спят, едят и какают. Все. Ах да, еще у них, кажется, бывают колики и режутся зубы, отчего они кричат еще сильнее, чем обычно. Нет, никакого пиетета у меня эти маленькие комочки не вызывают, и я ума не приложу, отчего все умиляются при их виде и переходят на примитивный язык «ути-пути».

Разумеется, я обеспечу нашего ребенка всем необходимым, дам лучшее образование и что там еще нужно — это вообще не проблема.

— Марк Антонович, — заглядывает в кабинет моя помощница. — Вам еще что-нибудь нужно? Я домой ухожу.

Как домой? Не рановато ли собралась?

Я бросаю взгляд на часы и присвистываю: ничего себе, это я уже больше часа тут медитирую над полученным отчетом об Элине, рабочий день давно закончен.

— Нет, ничего не нужно, Виктория, спасибо.

Дверь закрывается, и я снова остаюсь наедине со своими мыслями.

Что мне теперь делать? М-да, понятно одно: когда ребенок родится, обратно его уже не запихнешь. А свои чувства? Смогу ли запихать их в себя? Я понятия не имею, какими они будут, когда увижу первое УЗИ и тем более когда малыш родится.

Ладно, буду решать проблемы по мере их поступления.

На данный момент я нужен Элине, и я позабочусь о ней, поддержу. Может быть, ей страшно? Я подставлю плечо, возьму на себя хлопоты. Что до моих эмоций... разберусь потом.

А пока пора пообщаться с бывшей будущей женой.