Самый (худший) лучший муж

Глава 38

Марк

Мать вплывает в мой домашний кабинет и холодно интересуется вместо приветствия:

— Значит, это правда?

Я сижу за ноутбуком и пытаюсь разобрать ворох писем, до которых никак не доходят руки в офисе.

— Что правда? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Что ты развелся с Элиной.

Я прошу экономку, которая проводила родительницу в мой кабинет, принести нам чаю, и мы остаемся вдвоем. Мать проходит к столу, кладет на него мобильный и устраивается в кресле напротив.

Она никогда не навещает меня просто так. Интересно, зачем приехала сегодня, да еще и не предупредила.

Отмечаю про себя, что она безупречна, как обычно. Прическа — волосок к волоску, строгий белый деловой костюм и привычный холодный взгляд.

Родительница прищуривается в ожидании моего ответа. Впрочем, скрываться нет никакого смысла, наверняка она и так в курсе.

— Правда. Развелся.

— Очень, знаешь ли, приятно, — голос родительницы сочится сарказмом, — выяснять такие подробности о жизни сына из желтой прессы.

Я не сдерживаю смешка.

— Можно подумать, тебе не доложили о моем разводе в тот же день, когда я получил свидетельство.

Мать на секунду отводит взгляд, и я понимаю: попал в точку.

— Ты пришла посочувствовать или позлорадствовать? Или порадоваться? Или все вместе?

В кабинет заходит экономка с подносом, и уже через минуту я ухмыляюсь, поднимаю в воздух свою чашку и салютую родительнице:

— Все как ты хотела, разве не так? Даже удивительно, что молчала целых две недели.

Мать тоже пригубливает горячий напиток и ставит чашку на стол.

— Зачем ты так, сын? Я не хотела тебя тревожить, развод — всегда непростое событие. Как ты себя чувствуешь?

Вроде бы я должен в этот момент почувствовать ее заботу и обеспокоенность моим состоянием, но вместо этого ощущаю... ничего. Точнее, совсем не то, что она транслирует вслух.

— Не молчи. — Мать продолжает сверлить меня взглядом. — Расскажи мне, как ты? Я могу помочь?

Она как цербер — вцепилась в меня своими энергетическими путами и крутит, крутит из стороны в сторону, будто желая добраться до моих мыслей, выведать что-то.

Мне начинает не хватать воздуха, и я не выдерживаю ее взгляда, делаю глубокий вдох и с шумом отодвигаю от себя ноутбук, будто это способно увеличить приток воздуха.

Ноутбук задевает мамино блюдце с чашкой, она опрокидывается, и светлая горячая жидкость некрасивым пятном расплывается на ее брюках.

Мать шипит и вскакивает с места, пытаясь руками отдернуть ткань от кожи. Я тоже подрываюсь. Как бы то ни было, причинять ей боль я не хотел.

— Извини, я не нарочно.

— Ничего. Я сейчас. — Она поджимает губы и выходит из кабинета.

Я снова сажусь в кресло и перевариваю наш недолгий разговор. Что ей нужно? Родительница однозначно явилась не посочувствовать, а выяснить что-то.

Восстанавливаю в памяти ее позу и каждое слово, надеясь найти там подсказку, и едва не вздрагиваю от громкой мелодии.

Звонит ее телефон. Я мельком смотрю на экран и собираюсь отвести взгляд, как меня будто магнитом тянет обратно.

Последние три цифры «666» кажутся мне смутно знакомыми. Я точно их где-то видел. Где?

И тут меня прошибает холодный пот. Не может быть...

Телефон умолкает, а я быстро открываю верхний ящик стола и роюсь среди бумаг. Наконец достаю оттуда папку с надписью «Егор Боцманов».

Открываю первую страницу с его данными и хватаю мамин телефон, сверяя цифры.

В это время ей приходит сообщение с этого же номера: «Мне нужны еще деньги».

Сердце начинает стучать где-то в горле, а в ушах шумит.

Я недоверчиво пялюсь на номер в телефоне. Потом на номер в папке. Снова в телефоне. И снова в папке.

В голове звенящая пустота. Я никак не могу поверить в этот театр абсурда.

Теперь понятно, отчего Боцманов вдруг воспылал любовью к Элине и решил к ней вернуться, — по наводке матери. Непонятно только, за каким чертом ей это понадобилось, ведь мы расстались, и она в курсе.

В этот момент дверь открывается, и родительница вплывает с холодной улыбкой на губах. На ее штанах теперь просто мокрое пятно.

Она видит свой телефон в моих руках и столбенеет.

— Ты ничего не хочешь мне объяснить? — рявкаю я и протягиваю ей мобильник.

Мать берет его из моих рук, смотрит на экран и приоткрывает рот.

— Я...

— Можешь не отпираться, я в курсе, чей это номер. Зачем ты подослала к Элине Боцманова? Для чего тебе это? — продолжаю греметь я. — Мы и так развелись!

Она по-прежнему молчит.

— Говори! Что тебе нужно от нас?!

Мать вздрагивает и морщится, будто от боли. А я чувствую, как гнев неконтролируемо разливается по венам. Это уже слишком. Ладно я и ее попытки манипулировать мной, но Элина-то при чем?

— Что такого тебе сделала Элина? Что? Мы уже не вместе, отстань от нее!

Я громко дышу, сканируя мать взглядом. Она молчит. Слава богу, хоть не пытается сочинить очередную байку. Я все равно не поверю.

— Ну же? Отвечай!

— Ты еще не понял? — приподнимает бровь мать и добавляет уже тише, качая головой: — Ты еще не понял...

Да куда уж меня разобраться в ее многоходовках и умении плести интриги! Она годами оттачивала этот навык и достигла совершенства — хоть курсы открывай. Я сейчас не силюсь вникнуть и решить сей ребус.

Однако меня вдруг озаряет, и в голове наступает предельная ясность другого рода. Словно вся снежная пыль улеглась после многолетнего бурана, и я наконец увидел все то, что раньше было сокрыто от моих глаз.

— Знаешь что, мама? Кое-что я все-таки понял. Ты больше не будешь лезть в мою личную жизнь. Совсем. Вообще. Никогда. Отныне никаких знакомств, попыток настоять на своем и свести меня с очередной особой голубых кровей. И никаких игрищ в умирание, я больше на это не куплюсь.

— Марк! — Мать берет оторопь, но она быстро проходит в себя и цедит сквозь зубы: — Не смей так разговаривать с той, что тебя родила!

— А ты не смей вести себя со мной так, будто я все еще ребенок. Я в состоянии сам разобраться со своей личной жизнью!

— Да-да, — закатывает она глаза, — я вижу, как у тебя это получается.

— Ты меня не слышишь, — намеренно понижаю тон я. — Я повторю в первый и последний раз. Не знаю, на что я так долго надеялся. Как дурак верил, что смогу убедить тебя и ты в конце концов примешь меня и мою позицию: я женюсь когда захочу и на ком захочу. Теперь ясно вижу, мой выбор ты не примешь никогда. Пусть так, мне все равно. Скажу одно: еще хоть одна попытка влезть в мою личную жизнь, манипуляция или подковерная игра с твоей стороны, и я полностью прекращу с тобой общаться.

— Ты не посмеешь... — бледнеет мать.

— Вот и проверим.

Я встаю с места, огибаю стол и быстрым шагом иду к выходу, оставляя мать наедине с ее мыслями. Пусть сколько угодно беснуется и причитает, что ее «бросил» и «предал» родной сын.

У меня дело поважнее: нужно предупредить Элину и набить морду этому подонку, Боцманову. Он больше к ней не приблизится.

Уже через пять минут ворота отъезжают в сторону, и я выруливаю из гаража на дорогу.

Как назло, достаточно скоро встреваю в пробку, и стоять мне в ней еще как минимум минут двадцать, судя по навигатору.

Я раз за разом безуспешно набираю номер Элины: она не отвечает. Занята? А может, не хочет разговаривать, что вероятнее. Только бы оказалась дома и открыла, ведь мне непременно нужно сообщить ей о том, что вычудила ее бывшая свекровь.

Как в Елизавете Карловне Вильман, особе голубых кровей, вместе с достоинством и величественным видом сочетается такая подлость и ограниченность? Не то чтобы я не знал, на что она способна, но на такое...

Ее самодовольный и заносчивый вид до сих пор стоит перед глазами, и я нисколько не сомневаюсь: родительница так и не поняла, что перегнула палку.

Всему есть предел и у всех бывает так называемая последняя капля. Ее мерзкий поступок стал моей. Наверное, я бы долго еще терпел, если бы дело касалось лично меня, но подослать Боцманова к Элине, даже несмотря на то, что мы уже не вместе, — это за гранью.

Я с жаром распекаю себя за то, что не осадил мать раньше. Стоило это сделать еще в тот момент, когда она отправила Дарину на Кюрасао. Хотя нет, тогда я продолжал наивно верить, что мать вот-вот все поймет и не станет встревать в мою личную жизнь.

Стук тяжело ухающего сердца оглушает на несколько секунд, когда я вспоминаю кое-что еще: слова Элины о том, что она едва не опоздала на нашу роспись именно из-за матери.

Тогда я был слишком разъярен и не поверил, зато теперь со всей неотвратимостью осознаю — это действительно дело цепких рук Елизаветы Вильман.

«Мама, черт подери!» — в сердцах бью ладонями по рулю я.

Но вот чего никак не могу понять: почему именно Элина? До этого, конечно, тоже не обходилось без фокусов и своевольства, но все приняло масштабы тайфуна именно с ее появлением.

Я невольно морщусь, пытаясь представить реакцию Элины на мои слова. Пусть это будет гнев. Ведь если увижу в ее глубоких карих глазах боль, это будет значить, что она любит Боцманова. Передергиваю плечами от такой неутешительной перспективы. Нет уж, пусть лучше злится и поливает меня грязью.

Наконец-то пробка, как это обычно и бывает, рассасывается самым волшебным образом, и я мчу к дому Элины.

Через десять минут паркую машину во дворе и размашистым шагом иду к подъезду. Тяну руку, чтобы набрать нужный номер квартиры, но вижу, что в этом нет необходимости: дверь и так открыта.

Воспринимаю это как добрый знак и поднимаюсь наверх.

Едва заношу ногу на лестничный пролет с третьего на четвертый этаж, где и находится ее квартира, как замираю на месте, потому что слышу до боли знакомый голос, точнее голоса: Элины и Егора.

—...ничего не даст.

— Дай я зайду, и мы поговорим.

— Зачем, Егор? Сколько раз мне еще повторить, чтобы ты понял?

Теперь ничего не понимаю я: почему Элина не хочет его впускать? Неужто поссорились? Это хорошо, если так.

— Что еще мне сделать, а? — повышает голос Боцманов.

— Ничего, и я давно тебе это сказала.

— Я же помогал тебе! — возмущается Егор.

— Спасибо, — хмыкает Элина, — но если ты старался только для того, чтобы я к тебе вернулась, то... прости, не сработало.

В смысле? Неужели это то, о чем я думаю? Дыхание резко перехватывает, и меня распирает от радостного волнения. Это что же выходит, они не вместе?

Я расплываюсь в злорадной улыбке, того и гляди, щеки порвутся, и внимательно слушаю дальше.

— А что тогда сработает? Что еще мне сделать, скажи!

— Ничего, Егор. Ты изменял мне в том месте, где мы жили, на нашей кровати. Ты врал мне. Ты украл мои деньги. Ты даже кольцо попросил вернуть, да еще и меня во всем обвинил напоследок. Или ты забыл все свои мерзкие слова? Я вот помню! Ты правда думаешь, что несколько букетов и помощь с краном это изменят? Я не люблю тебя.

— А кого любишь? Этого придурка Вильмана? Да на фиг ты ему не упала!

— Не твое дело.

— Э нет, милочка, так не пойдет. Я столько времени на тебя угрохал, ты мне должна.

— Не трогай меня!

— Хорош кочевряжиться...

— Отпусти, хватит!

Я больше не мешкаю — взлетаю наверх и застаю следующую картину: дверь в квартиру раскрыта, Боцманов прижимает Элину к стене в углу и лапает своими грязными руками, пытается задрать платье, а она всеми силами старается его отпихнуть.

В мгновение ока по венам растекается дикая неконтролируемая ярость, в кровь выплескивается слоновья доза адреналина, и я бросаюсь на урода, который посмел тронуть мою Элину.

Отрываю его от нее и валю на пол.

— Урод! — рычу не своим голосом и начинаю бить его холеную морду. — Никогда! Не смей! Ее! Трогать!

Каждое слово сопровождаю ударом, пока не слышу словно издалека голос Элины и не ощущаю ее руки на плечах:

— Хватит, Марк, хватит! Остановись, пожалуйста, ты же его убьешь!

Только тогда моя рука застывает в воздухе, и я смотрю, что натворил: правый глаз Боцманова заплыл, из его носа течет кровь, как и изо рта. Нехотя встаю с него, и он, шатаясь, поднимается и нехорошо прищуривается целым глазом:

— Твоей мамочке это будет дорого стоить, Вильман!

— Пошел вон! — реву я, и Егор предпочитает не спорить, бредет к двери, оставляя за собой несколько уродливых капель крови.

Я закрываю за ним дверь, оборачиваюсь к Элине и только теперь замечаю, что ее трясет, а глаза полны слез.

Она шепчет:

— Как он мог...

Сердце болезненно сжимается, я подлетаю к ней и прижимаю к себе, начинаю гладить по голове.

— Все закончилось. Он больше не посмеет тебя тронуть, я обещаю.

Чувствую, как она напрягается всем телом, но не отпускаю, наоборот, прижимаю к себе еще крепче, и тогда она расслабляется, дает волю чувствам.

Ее плечи сотрясаются от рыданий, которые рвут меня на части. Она плачет так горько, так надсадно, что я чувствую себя гаже некуда. Если бы только мог забрать ее боль себе, сделал бы это с радостью.

Какой же я кретин... Только теперь понимаю, что моя сильная и храбрая Элина на самом деле невероятно нежная, хрупкая и ранимая. Я должен был защищать и оберегать ее, приказать накопать о Боцманове больше информации — вполне возможно, вышел бы на мать, и тогда этого всего не случилось бы. А вместо этого я оберегал свои обиды, взращивал ревность и щедро ее поливал.

Проходит минута, две, три, и Элина затихает. А я наслаждаюсь нашей близостью, каждой клеточкой тела ощущаю, где ее тело соприкасается с моим, и хочу одного: стоять так целую вечность. Только бы не отталкивала... Разве я многого прошу?

Однако вскоре она все-таки шевелится, и я нехотя раскрываю объятия. Шумно вздыхаю — настало время тяжелых объяснений.

И словно в воду гляжу.

Элина отступает на шаг, внимательно смотрит на меня еще мокрыми от слез глазами и сипло спрашивает:

— Марк, что значили слова Егора? Что твоя мать ему ответит? Откуда он ее знает?

На самом деле он сказал не совсем это, но какая разница. Я-то надеялся, она не обратила внимания на этот его выпад.

Я собираюсь с духом и мрачно цежу:

— Я действительно ничего об этом не знал. Прошу тебя, поверь, я бы никогда так с тобой не поступил... Егор обхаживал тебя не по своей воле, а по указке моей матери. Понятия не имею, зачем ей это понадобилось, ведь она знает, что мы расстались.

Элина охает и округляет глаза, неверяще мотает головой, а потом ее губы начинают дрожать.

— О господи... Так вот почему... вот откуда... а я-то думала...

Она бормочет что-то еще, но у меня не получается разобрать, что именно.

— Обещаю, ты его больше никогда не увидишь. Я только сегодня узнал, что мать платила Боцманову, чтобы он к тебе вернулся, и сразу поехал к тебе. Звонил, но ты трубку не брала...

Я смотрю ей в глаза и вижу, как там плещется боль.

Элина отшатывается от меня и бледнеет.

Черт! Неужели не верит?

— Да послушай же меня, я клянусь тебе, я не знал!

— Уходи.

Она говорит так тихо, что я поначалу решаю, что это мне почудилось, однако ее голос становится громче и увереннее:

— Уходи!

Я стою на месте, и она срывается на крик:

— Убирайся. Видеть тебя не могу! Ни тебя, ни твою мамашу придурочную! Вы оба больные на всю голову!

Нет, Элина просто что-то не так понимает, я сейчас объясню еще раз. Делаю шаг к ней, однако она чуть ли не отпрыгивает, указывает пальцем на дверь и начинает плакать:

— Выметайся!

— Элина...

Мы с вызовом смотрим друг на друга, и я мысленно повторяю одно и то же: никуда не уйду. Наверное, она читает мрачную решимость в моем взгляде и вздыхает.

— Пожалуйста, уходи...

Ее тихий, полный мольбы голос причиняет неимоверную боль, впивается в мое сердце, словно ржавый гвоздь. Лучше бы кричала.

Меньше всего на свете мне хочется оставлять ее одну, и я продолжаю стоять на месте, надеясь, что она вот-вот успокоится и передумает.

Тщетно. Элина обнимает себя руками и повторяет:

— Уходи. Я хочу побыть одна.

Я медлю, но в итоге решаю не спорить. Пусть остынет, а завтра я снова к ней приеду и не уйду, пока она меня не выслушает.