Сладкая для инкуба

ГЛАВА 13. Тринадцатая

Мила

– Я согласен, – зло проговорил таможенник. Очухался через минуту. Сунул кровавый палец в рот.

Лицо мужчины, к моему изумлению, отчего-то приняло мечтательное выражение. Всеблагая! Не дай узнать, о чем грезит этот тип. Тут он поднял голые веки и так посмотрел, что я невольно съежилась. Сожрет! На ремни нарежет!! Ну уж нет! Я расправила плечи. Вот не успеет! Сначала я сожру гада Хью! Нос точно откушуу!!

Хёггов Болт!!! Как смел он меня уговорить на рабский ошейник! Что ж, теперь каждый извращенец может торговать меня за пару монет!!! Такая злость во мне поднялась на предателя, аж затрясло.

Мистер Ламберт веселился до светлых слез под веками.

– Я передумал, – утирая чистую слезу чумазыми пальцами в сверкающих перстнях, прохрипел он, – такой темперамент мне самому пригодится. Я люблю веселых и живых ребят.

– Двенадцать талеров, бледный! Кто тебе еще такую пропасть денег даст! – задохнулся уплывающей мимо удачей чиновник.

– Не-не-не, – покачал головой свинья Хью, – я передумал.

Офицер покраснел, как свекла, схватился одновременно за саблю на поясе и свисток на шее.

Болт очень больно сжал мое плечо и оттолкнул к себе за спину.

Но тут в караульное помещение въехал давешний краснобородый мужчина на белой кобылице. Стало тихо. Я бы даже сказала, мертвецки благообразно. Заткнулись все, вплоть до сверчка в зеленом винограде за воротами. Обездвижились.

Я тоже ощутила сильную скованность во всем теле.

Наглец Ламберт спокойно вынул из одеревеневших пальцев таможенника гостевую бирку, взял меня за руку и вывел в город.

– Ноги, – скомандовал он.

И мы понеслись.

Я думала только о том, чтобы не потеряться. Народу кругом становилось все больше. Повозки, шатры и палатки. Животные. Люди всех цветов и занятий. Голосов и запахов море. Мы на бегу врезались в Большой Базар. Хью поймал меня за плечо и остановил. Я вспомнила о цепочке, болтающейся у меня на шее. Нащупала карабин и попыталась расстегнуть.

– Помоги мне! – заявила я. Громко и решительно.

– Оставь, – небрежно махнул рукой мой непростой спутник.

Глядел поверх голов, ища что-то. Не обращая внимания на мое возмущенное лицо, он взял конец цепи с ременной петлей и прицепил к шнурку на гульфике своих рейтуз.

– Ты не понимаешь, глупый Мики. Рабский статус защищает тебя надежнее всякой сабли. Никто не смеет прикоснуться к чужой собственности, это карается как воровство. И кстати! Заодно избавляет от любой ответственности. Чтобы ты не натворил, малыш, виноват буду я. Поэтому, расслабься и гуляй спокойно по базару. И не вздумай привередничать и дуться. Всыплю без предупреждения. Жрать хочу, как людоед!

По дороге нам попалась молоденькая разносчица крохотных дешевых булочек. Разумеется, нахалюга Ламберт тут же выдурил у нее парочку за поцелуй за ушком.

– Вообще-то, следует делать наоборот, – проворчала я, ожидая, что он поделится своей добычей. Слюна скопилась во рту мгновенно. Как же пахнет!

– Не понял, – он повернулся ко мне, с хрустом откусывая половину хлебца.

– Принято девушкам дарить что-нибудь за поцелуи, а не наоборот, – я невольно сглотнула голод и закашлялась.

– А, – ухмыльнулся сволочь Болт, забрасывая остатки булки себе в пасть, – можешь так и поступать, малыш. Я разрешаю.

И он небрежно с открытой ладони скормил мою долю вышагивающему мимо верблюду. И рассмеялся. Снял пригоршню черешни с лотка на голове у ничего не подозревающего мужика, торговца фруктами.

– Еще будут советы, указания, нотации, мой юный всезнайка?

Я промолчала. Я теперь точно знала, что бывают типы в жизни, которых не просто можно, а необходимо придушить.

Болт лопал солнечно-желтые ягоды, скусывая их с черенков белыми крепкими зубами. Торговка простоквашей, сметаной и молодым сыром загляделась. Он подмигнул женщине и облизал яркие сладкие губы. Та расхохоталась, что-то сказала. Я не поняла.

– Что она сказала? – спросила я раньше, чем подумала.

– Ничего интересного, – небрежно отмахнулся Хью.

И пошел вперед. Поводок между нами натянулся. Мне ничего не оставалось, как прибавить шагу следом.

Я засмотрелась. На крохотном пятачке за торговыми рядами высохший как мумия старик заклинал змею в плоской корзине. Он скрипел ей на дудочке печальный мотив, она раскачивалась из стороны в сторону. Если дед отрывал инструмент от губ, его тварь вскидывалась и страшновато шипела. Третий участник представления плевался чем-то вроде керосина и поджигал. Я столько раз читала про уличный цирк, что, увидев воочию, остановилась, как вкопанная. Не хватало еще жонглера с апельсинами или яйцами на одноколесном велосипеде. Публики кругом стояло немного. Стайка ребятишек, несколько женщин с кувшинами, трое ленивых зевак, да я без гроша за душой.

– Ах ты, гаденыш! – раздался знакомый злющий возглас.

Хьюго поймал в своем кармане мальчишку лет девяти.

– Дяденька, пустите, я случайно! Я не хотеел.

– Какой умелец учил тебя, сопляк, работать холодными руками!

Мужчина вздернул за шиворот пацана на уровень глаз. Потом перевернул его вверх ногами и потряс. Из несчастного посыпались мелкие монеты. Одна, больше остальных размером, блестела отполированным ребром.

– Это что?

Болт подхватил монету из пыли и опасно прижал к щеке ребенка.

– Писка, – мальчик зарыдал огромными, просто нереальными слезами.

– Что ж ты, босота, инструмент из пятака точишь! Копеечкой надо работать. Чей воренок?

Тут дед-заклинатель поднял на мистера Ламберта глаза. Радужка там до того выцвела, что взгляд казался совершенно пустым. Если бы не пронзительные точки зрачков.

– Инкуб, – четко произнес факир, тыча корявым черным пальцем в моего спутника, крикнул: – инкуб!