Сладкая для инкуба

ГЛАВА 36. Казнить-нельзя-помиловать

Хьюго

Сидеть голой задницей на склизком ледяном граните – удовольствие ниже среднего. Впрочем, я легко переношу холод. Да и к голоду я без почтения. Наоборот. Голод в заточении, это даже не плохо. Похоть, мой главный мучитель в одиночестве, отступает перед дефицитом энергии. Однажды парочка моих же соплеменников продержала меня в сыром каменном мешке почти полгода. Маловерные тупицы желали узнать вещи, о которых я понятия не имел. Я похудел на треть, стал снулым и замедленным, как рыба в минусовой воде. Но даже не чихнул. Вот так я чудесно устроен.

Топор – серьезная неприятность. Голову назад я пристраивать не умею. И с огнем у меня отношения разные. Да высокородная девица Милена вряд ли станет палить меня костре. Не модно сейчас. И в Столице высмеять могут: образованная девица, а казнит, как деревенщина. Лучше всего было бы, если бы меня утопили…

Все-таки провинция есть провинция. Все у них прямолинейно и в лоб. Вернее, в моем случае в зад.

Я подошел к решетке в толстенной двери и крикнул:

– Эй, там! Есть кто живой? Ну хоть бы соломы кинули на камни! Я весь зад отсидел!

– Солому не положено, – раздался голос с той стороны. Пахнуло свежим самогонным духом и мясной похлебкой с ржаным хлебом, – могу дать воды.

– Холодной?

– А какой же еще?

– Холодной не хочу, – капризно отказался я. В десятый раз.

Вернулся к камням, изображающим лежанку. Они потемнели. Вся плесень с них перебралась на мою кожу. Разумеется, я комфортнее гранита и теплее.

Лег и уснул спокойно.

Утром меня разбудил все тот же голос. Как я определял утро? Только внутренними часами, никогда они меня не подводили. В камере царила почти кромешная тьма. Почти, но не совсем. Забавные крохотные растеньица, переселившиеся на мою кожу, излучали нежный жемчужный свет. Особенно украсились волосы.

– Просыпайся, парень, к тебе гости.

Голос звучал с радостной ноткой. Он уже успел порадовать себя выпивкой и закуской. Желал зрелища. Я его понимал. За неделю одиночного нашего торчания в подземелье, я не развлек его ничем.

– Прикройся, – посоветовал тюремщик. И пропихнул между прутьями тряпку.

Это оказался обрывок грязного полотенца. Судя по запаху – из личных запасов надсмотрщика. Я изумился. Неужели здешнему начальству жаль нормальной одежды? Хотя бы бриджи подкинули, фиг с ними, со штанами? Так боятся меня? Ненавидят? Не понимаю.

Я обмотался ветошью, как сумел, и приготовился.

Дверь распахнулась, но толстая решетка в проеме осталась. Коренастый мужик со знакомым запахом вынес табурет и поставил. Погрозил мне пальцем:

– Веди себя хорошо. А то накажу.

Я улыбнулся и кивнул. После семи дней тупого разглядывания в черной комнате черных камней смотреть на живого человека было приятно.

Пришла Ми. Разумеется, она закуталась в плащ до самого носа. Но разве можно меня обмануть!

– Привет, котенок! Решила включить мозг? – я расхохотался. Рад был главной тюремщице своей.

– Замолчи, нечисть! – прошипела девушка.

Неужели и здесь подслушивают? Я наклонил голову к плечу и поглядел на барышню умильно. Соскучился.

– Ты поседел? – вдруг раздался испуганный шепот.

Капюшон упал с изящной девичьей головки. Большие зеленовато-карие глаза смотрели с болью.

– Разумеется, – я важно кивнул. Сделал пару мелких шагов к зарешеченному проему, – любой поседел бы от таких условий содержания. Средневековье натуральное.

– Ты мог пожаловаться, – неуверенно проговорила Ми. Положила ладошку на перекрестье железных прутьев.

Где-то очень далеко пробился голосок флейты и пропал. Померещился?

Белая ладонь с овальными серебристыми ноготками сжала сырой влажный чугун. Это был серьезный просчет службы безопасности высокородной девицы. Я мог бы легко сейчас втянуть ее руку в камеру и откусить, например. И ку-ку! осталась бы Глава провинции без правой конечности. Кстати:

– Ты выходишь замуж, Ми?

– Почему тебя это интересует? – она мгновенно сделалась высокородной и высокомерной. И руку с решетки убрала.

– Ваще не интересует. Так спросил, из вежливости.

Я ухмыльнулся и встал к красавице боком. Ненадежная тряпка опасно шевельнулась на бедрах. Я соскучился без вариантов.

– Чо пришла?

– У меня есть к вам два вопроса, мсье Ламберт, – быстро проговорила девушка, словно страшилась передумать.

– Во-первых, расскажи, что мне будет за ответы, – я поглядел ей в глазки и нахально облизнул рот, – и во-вторых, я не мсье. Котенок.

– Что значит – будет? – надменно задрала подбородок к потолку Глава провинции. Остальные слова игнорировала.

– Я не собираюсь удовлетворять твое любопытство даром. Баш на баш. Мне здесь не нравится, Ми. Я хочу на свободу, – я теперь источал само дружелюбие.

Прислушивался. Но к большому огорчению, никаких звуков не слышалось во мне. Ми больше не сочиняет мелодий? Вряд ли. Вероятнее всего, она научилась их прятать надежнее, чем раньше.

– У тебя нет ничего, что стоит свободы, – сказала она после короткой паузы. Как мне почудилось, с сожалением.

– Может быть, ты плохо подумала? – я отошел от двери вглубь камеры, – смотри, малыш. Я выйду отсюда по-любому. А ты упустишь шанс.

Я скрестил руки на груди и глубокомысленно заткнулся.

Воцарилась длинная пауза. Мила снова подошла опасно близко к решетке. Потом произнесла едва слышно:

– Почему ты не довел дело до конца, Хью?

Я сделал вид, что, то ли не понял, то ли не расслышал. Помалкивал.

– Отвечай, мерзкий колдун! – рассердилась высокородная госпожа.

Вдруг в глазах ее показались слезы. Ротик приоткрылся от огорчения.

– А мы с тобой неплохо дружили, и ты не обзывалась почем зря, – я изобразил печальную улыбку, – ладно, я услышал твой первый вопрос, какой второй?

– Кому ты продался, Болт? Кто из моих врагов тебя нанял?

Я слегка опешил. Не ожидал от Ми политических вопросов. тем более, что отвечать на них для меня смерти подобно. Ну ладно, смерть тут не при чем. Но переселяться в Святую Каталину из здешнего по-деревенски наивного застенка не собирался ничуть. Ушел к каменной лежанке и вытянулся там. В потолок уставился.

– Не хочешь отвечать? – спросила барышня после очередной бессмысленной паузы.

– Не вижу повода, – сказал я.

Если честно, мне было обидно. Мы забавно провели время. Иногда даже дружили. Я, во всяком случае, был искренен в своих чувствах к девчонке. Я не хотел, и что самое главное, не сделал ничего ей плохого. И уж точно холодной мокрой камеры не заслужил.

Милена

Я поняла, что ничего не добьюсь. Наглец будет кривляться, изгаляться и показывать мне свои грязные прелести. И на вопросы не ответит. А мне нужны его ответы? Заговор раскрыт. Все виновники заперты под домашний арест. А мне следует носить траур по отцу и смиренно ждать, когда приличия позволят выйти замуж за Эрика. Всеблагая!?

Я закрыла за собой дверь тайного коридора, ведущая прямиком в древнее подземелье. Пошла быстрым шагом к себе в комнаты. Запах плесени и заморских незнакомых специи прочно прилип к коже. Неужели это похабное чучело действительно инкуб? Почему тогда меня он не соблазняет? Или предание о заговоренных стенах каземата работает? Или доктор прав? Как он назвал мою особенность? Холодность? Нет, он другое слово употребил.

Стол для завтрака накрыт. Осточертевшая овсянка на воде, сухари из серой муки, молодой безвкусный сыр. Одна радость: синее ежевичное желе. Я заметила второй прибор. Подняла бровь: кто распорядился?

Разнаряженный в подбитый соболем хубон и вооруженный распорядительной палкой дворецкий Петерсон проговорил:

– Советник мессир Мартин оказал честь разделить с вами трапезу, госпожа. И я осмелюсь посоветовать заглянуть на секундочку в зеркало.

Этого еще не хватало! Я не удержала раздражения и поэтому обнаружила в протянутом стекле злую бледную физиономию с пунцовыми щеками и измазанной зелёной дрянью носом.