Архитектор (не) моей мечты

Глава 17 Доверие

Наташка

Его недоверие убило. Почти четыре года я не то что сделать — я подумать не смела в сторону этого «небожителя архитектуры»… А он не бог, а обычный смертный, со своими промахами, тенями прошлого, со своим багажом, который его не отпускает, но по мне сегодня этим «чемоданом» он сильно бьёт… Знаю, что там в Лондоне у него были непростые отношения…

Илья, конечно, разберётся. Ведь я правда не виновата. Знаю, что Илья сейчас так же, как и я, переживает — иначе бы мой телефон не разрывался сейчас от его звонков. Илья не звонил бы Соньке, стоически выслушивая её «накиданное в панамку». Не стоял бы уже который час под нашими окнами рядом со своим авто…

А я пока не нахожу в себе сил к нему выйти. На часах два ночи. Мама и Софья спят, а я сижу и смотрю на него. Ему меня не видно, окна тёмные. Но он как будто чувствует и не уходит: не садится за руль, не уезжает…

Надо идти. Надо попытаться сделать первый шаг. Может, он потому так поступил, что никто никогда к нему этот первый шаг не делал? У каждого должен быть шанс хотя бы покаяться, хотя бы быть услышанным…

Накидываю плащ прямо на пижаму и спускаюсь к нему. Он стоит, опершись на машину, но, увидев меня выходящей из подъезда, выпрямляется.

— Наташ… — его раненый голос, без надежды. Хриплый, низкий и чуть севший от ночной прохлады. Как же я люблю его тембр. По моему телу сразу бежит волна мурашек и лёгкой дрожи. И я знаю, что это не из-за холода.

— Ольхов, уезжай, холодно. Или хотя бы сядь в машину.

— Ты беспокоишься? — И в его словах столько надежды…

— Конечно! Мне с тобой ещё диплом писать и стажировку заканчивать. Кто мне доки подписывать будет? — утрирую я намеренно.

— Только из-за этого? — Его взгляд тёплый. Он замолкает, но потом берёт меня за руку. И меня пробивает его теплом. — Наташ, прости… Прости меня. Пожалуйста, прости.

Он вкладывает в мою руку ключи от своего дома и произносит:

— Поехали домой, моя девочка. Поехали, пожалуйста. Я объясню… я попытаюсь объяснить, возможно, поймёшь… Наташ, не смогу один. Не смогу без тебя.

Он нежно обнимает меня, уткнувшись мне в шею, и вдыхает мой аромат. От этого его жеста, его раненности меня тоже «относит». Чувствую его запах — такой родной, мой. Его тепло.

А вот не хочу я никуда от него! Не хочу ставить выше вот этого какие-то обиды, гордость… Это такая мелочь по сравнению с этим прекрасным моментом его полной открытости и моего принятия. Не хочу я никого проучивать. Не хочу причинять ему боль. Это больнее всего меня саму ранит.

— Поехали!

Илья

Какой я идиот!

Эта девочка перед моими глазами уже около четырёх лет. Ни разу я не видел с её стороны действий, нарушающих границы дозволенного при подготовке проекта.

Всегда есть соблазн скопировать, подтянуть чужую идею и выдать за свою — плагиат и в нашей сфере никто не отменял. Сливы и уводы проектов крайне распространены. Но у неё любой проект — с чистого листа. Чужие реализованные идеи — только как вдохновение, но не точка отсчёта.

Как я вообще мог усомниться?

Возможно, вчерашний разговор с матерью по телефону дал такой откат. Она виделась в Лондоне с Севи и сказала, что у той подрастает сын… Возможно, это ударило? Чувств к ней нет, но непонимание и непринятие осталось. Моего ребёнка она предпочла не родить, отдав первенство карьере, но, видимо, нашёлся тот, кто стал для неё значимее, чем должность и профессиональный статус… Это не ранит. Это вносит хаос.

Севилья, готовая перешагнуть через возможную семью и тебя как профессионала… и Наташа, которая даже при твоём проёбе — сильном и на пустом месте — вкладывает свою ладонь в твою руку и остаётся рядом.

Мы едем от дома ее мамы и мне наконец становится чуть спокойнее. Она со мной. В моей машине. Она рядом. Она не убежит…

Наташка

Из машины пишу Соне сообщение: уехала с Ильёй, мы разберёмся. Пусть придумает версию для мамы. Увидимся завтра — у нас запланирована «битва» с представлением ухажёра Дашки. Но это завтра. Сегодня мне бы свои проблемы разрешить и уложить эту нелепость по полочкам сознания.

Илья уверенно ведёт машину.

Входим в квартиру.

Здесь тихо. Темно, и на самом деле совсем не хочется включать свет и нарушать какую-то незримую связь между нами, которая сейчас ощущается даже физически.

Голос Ильи звучит низко, вибрирующе, как всегда сексуально — у меня ноги просто ватные от этого. Он обнимает меня со спины, сильно вжав в себя, но не причиняя боли. Я как будто прирастаю к нему.

— Наташ, девочка моя. Спасибо… — я слышу, как он выдыхает всю боль и напряжение этого дня. — Пойдём. Нужно лечь спать. Давай все разговоры завтра.

— Ты не те слова говоришь…

— Наташ, я верю. Я полностью доверяю тебе. Полностью, Наташ, во всём.

И я не могу сдержаться: слёзы, которые я так долго пыталась не показывать ни маме, ни Соне, выливаются сейчас. Илья стирает их своими большими, горячими и сухими ладонями, губами, зацеловывая меня и обжигая своим дыханием. А потом припадает к губам. Наш поцелуй — медленный, тягучий и влажный. Он запускает волны дрожи. Чувствую, что мои сегодняшние шуточки про «половодье» как нельзя актуальны. Как же я хочу этого мужчину!

Он разворачивает меня к себе лицом и прижимает к стене, продолжая зацеловывать, но это далеко не невинные касания. Мои руки блуждают по его плечам и тянутся к волосам — они чуть жёсткие, но очень приятные. Его руки ныряют под мою футболку, и он рычит от накатившего возбуждения, которое я отчётливо чувствую низом живота.

— Девочка, хочу тебя.

— Возьми…

— Так нельзя.

— Можно, Ольхов. Давно можно…

— Идём. — Он подхватывает меня за бёдра, усаживая на свои руки. — Обними меня ногами.

И, не разрывая ни тел, ни поцелуев, он несёт меня в свою… нашу спальню…