Бывшие. Нам (не) суждено

Глава 10

— То есть перед тем как открыть дверь своим ключом, ты не спрашивал. А здесь решил проявить вежливость?

На мне всё ещё офисный костюм. Под взглядом Громова застёгиваю верхнюю пуговицу рубашки.

— Ты же любишь решать.

Звучит как издёвка. И также выглядит, учитывая, что Громов спокойно переступает порог и закрывает дверь.

— Переодевайся.

Громов ставит большие пакеты на пол и проходит в кухню. Иду за ним.

— Знаешь, что?

— Знаю.

Он по-хозяйски достаёт с полки бокал, наливает в него воду, пьёт. Даже это выходит у него чертовски сексуально! Кадык дёргается на сильной шее, а я ловлю себя на мысли, что не хватает только сбегающей по коже капли, которую так и хочется поймать губами.

Тьфу!

— Ты стала сильной, смелой, уверенной и дальше по списку. А я сволочь, скотина и гад, променявший любовь на карьеру.

Громов ополаскивает бокал под краном и ставит на место. Против воли сравниваю его с Колей, который вечно бросал всё где придётся.

— Так, отомсти мне, — ухмыляется сволочь, скотина и гад. — Разведи на ресторан и секс, а потом брось. Обещаю мучиться и страдать.

— Звучит как бонус тебе, а не как месть для меня, — хмурюсь.

— С какой стороны посмотреть.

Он опирается обеими руками о край гарнитура, смотрит так, что хочется прикрыться. Его взгляд волнует и бесит одновременно. Здесь и чисто женское желание нравится, и «не для тебя мама ягодку растила».

Кстати, про маму. Вот у кого аллергия на Громова, так это у неё. В её доме запрещено упоминать даже производные от его фамилии.

— И с какой смотришь ты?

— Я решил, что ты мне нужна, малыш. Для начала в постели, а там посмотрим. Не поверишь, за эти годы никто так с тобой и не сравнился.

— Другими словами, ты спал со всеми подряд, а теперь этим хвастаешься?

Цензурных слов не остаётся.

— Не со всеми подряд, — хмыкает Громов.

— Я просто в шоке, — развожу руками. — Всякое было в моей жизни, но такой наглости… и иди-ка ты на хрен, любимый. Никуда я с тобой не пойду. А раз выгнать тебя мне тупо не хватит сил, то до свидания.

Театрально взмахиваю рукой с искусственной улыбкой на лице.

— Надеюсь, больше не увидимся.

Возмущение внутри меня пышет и подпрыгивает крышечкой на переполненном чайнике терпения.

Это же надо додуматься! То есть Громов прямо заявляет, что трахал всё подряд, пока я здесь страдала, и считает это аргументом для ужина? Совсем того?

Какая же зашкаливающая наглость должна быть в этом мужчине, чтобы…

Ещё бы кто-то дал мне додумать.

Потому что наглость Громова я недооценила. Он не просто наглый, он охреневший вкрай.

И не успеваю я сделать и шага, как оказываюсь в жёстких, сильных руках. Они не ждут, не спрашивают и в принципе не интересуются моим мнением. Одна ладонь зарывается во вконец растрепавшуюся причёску, вторая вдавливает меня в твёрдое и горячее тело.

И всё, что успеваю, это прикрыть глаза. На одних рефлексах, бессознательно размыкаю губы, чтобы возмутиться, и Громов пользуется приглашением.

Никакой проблемы, ноль сомнений. Его язык врывается в меня с полной уверенностью в своей правоте. Громов властвует и подчиняет, зажигает сильными и уверенными движениями.

Так, что я сама не понимаю, почему противилась.

Так, что меня накрывает невероятно сильным чувством потери. Словно всё это время я ждала только его. Словно всё, что мне нужно — его губы и его руки.

Перед глазами пляшут цветные пятна, воздуха категорически не хватает, но я скорее умру, чем откажусь от него снова.

Мне никогда не было так больно.

Мне никогда не было так хорошо.

И громкий стон, который издаю, это только подтверждает.

Боже, это не поцелуй, это самый настоящий оргазм.

Чувствуя, как волны удовольствия одна за другой сотрясают моё тело, боюсь только одного. Что всё закончится, и я снова останусь в холодном беспросветном одиночестве.

— Моя девочка.

Меня и так трясёт, а хриплый голос Громова добавляет красок этому безумию.

— Всё ещё только моя.

Его. Всегда.

Как бы ни пряталась, страдала, плакала и отказывалась от этих чувств. Увы, они всё равно никуда не делись. Съёжились, заморозились на эти шесть лет.

Только стоило ему снова оказаться поблизости, как всё, что между нами было, вспоминается, раскрывается и выходит из сумрака памяти.

Правда, кое-какое сознание во мне всё же остаётся.

— Нет, Алекс, — умоляю шёпотом, перехватывая его руки. — Не надо. Снова.

— Надо, малыш.

Мы делим одно дыхание на двоих. Теряем себя, растворяемся друг в друге. И всё это не снимая одежды.

— Ты убьёшь меня. Раздавишь. Уничтожишь.

Зажмурившись, прислоняюсь лбом к его лбу. Он переплетает наши пальцы.

— Я не смогу опять.

Алекс тяжело дышит. Будто в печку этого локомотива подбросили слишком много угля.

А у меня перед глазами проносятся картины нашего с Коленей прошлого. Бесцветные, никакие. Перечёркнутые одним поцелуем Алекса Громова.

Мне плохо. В груди давит, трудно сделать вдох. И не потому что я не могу отдышаться после нашего, как раньше, приступа страсти. Просто я знаю, если он не остановится, мне не отказаться. У меня нет столько сил и воли. Не сейчас, когда моё тело ноет, требуя вобрать в себя всего Громова. Когда кожа зудит, больше всего на свете желая его руки на себе.

— Хочешь секрет, малыш? — наконец, хрипло произносит Громов.

Вместо ответа киваю. Знаю, что не могу контролировать голос.

— Мне насрать на показатели вашего филиала. Я приехал за тобой.

Зажмуриваюсь. До боли, до белых пятен перед глазами. Не хочу этого слышать, но слова уже произнесены.

И после них всё не будет по-прежнему.

— Но пока начнём с ужина.

Его руки исчезают с моих бёдер. Громов отступает на два шага, а я только сейчас осознаю себя сидящей на столе с задранной юбкой. Рубашка вовсе валяется в углу, а лямки бюстье спущены с плеч.

Господи!

Прикрываться поздно, но я всё равно свожу колени и хватаюсь за кухонное полотенце. До ушей доносится смешок.

— Собирайся, малыш, пока я…

Недоговаривает.

— Пока у тебя есть видимость выбора.

— Видимость?

Одной рукой пытаясь пригладить волосы, сползаю, встаю на ноги. От Громова пышет жаром даже на таком расстоянии. Боюсь сделать шаг, чтобы не спровоцировать.

— В нашем случае это уже много, — усмехается он.

А потом резким шагом идёт к двери.