Бывшие. Нам (не) суждено

Глава 5

Как-то слишком быстро они закончили. И пялящиеся со всех углов коллеги это только подтверждают.

Что, не зашёл нашим столичный корпоративный план?

Открываю рот, чтобы ответить что-то максимально ехидное, но в этот момент открывается дверь нашего кабинета.

— Маш, ты… ооо, добрый день, Александр Германович.

Таня не просто в восторге, она фактически расплывается лужицей перед этой сволочью.

— А вы всё уже обсудили, да?

В её глазах полный расфокус, который перескакивает с мужественного подбородка на сильную шею и ниже, до самый идеально-начищенных туфель.

— Хотите, проведу вам экскурсию по офису?

В собственной квартире? Или в его кабинете? А, может, в машине?

При воспоминании о машине, сладко тянет в груди. Давлю идиотское воспоминание.

— Мы только начали, — сверкает глазами Громов. — И Мария Алексеевна прекрасно справится с экскурсией. Правда, ведь?

— Да пошёл ты, Громов! — цежу, не обращая внимания на испуганный Танин вздох. — Я не буду с тобой работать.

— Как раз это и обсудим. В моём кабинете.

Он даже не думает выпускать меня из рук.

— Или сразу оповестим коллег о наших отношениях? — А потом, с прищуром и явным удовольствием добавляет: — Малыш.

Тварь.

Таня едва в обморок не падает от открывшихся новостей. А я надеюсь только на то, что через час о «наших отношениях» не узнает весь офис.

Поэтому всё-таки вырываюсь из объятий, одёргиваю костюм. Вспоминаю, что в руке очень удачно зажато заявление на увольнение.

— Кабинет так кабинет, — усмехаюсь, задираю подбородок и первой следую в сторону бывшего кабинета Ивана Петровича.

Ладно хоть идти недолго, всего-то метров пять до двойной, самой дорогой в офисе распашной двери с надписью «генеральный директор». Фамилию и инициалы Ивана Петровича оттуда предусмотрительно стёрли, хотя, пока я его замещала, никто они не смущали.

Впрочем, я и этим кабинетом не пользовалась. У меня был свой, один на двоих с Таней, который полностью устраивал и размерами, и видами. А сидеть в этой пятидесятиметровой гробине с секретаршей и видами из панорамных окон? Нет уж. Пусть Громов развлекается.

Тем более, этих секретарш у него уже очередь. Проходя через приёмную, я успеваю заметить стопку заявлений с просьбой перевода на такую вакантную должность.

Но вот и сам начальственный кабинет. Мрачный, в серых и бежевых тонах с отделкой деревом и камнем. Под стать Громову. Такой же пафосный.

Не останавливаясь, дохожу до стола, с громким шлепком припечатываю к нему заявление на увольнение и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Только Громов имеет своё представление о наших обсуждениях. И они явно не вяжутся с моими.

— Убери руки!

— Стала наглой, малыш? Мне нравится, — шепчет тот, кто шесть лет назад бросил меня у алтаря.

— Ты гад, Громов, — цежу. — Ненавижу тебя! И ни за что не стану на тебя работать.

— Твоё право ненавидеть.

Его руки по-хозяйски вытаскивают мою рубашку из-под пояса юбки. Пытаюсь сопротивляться, но это всё равно, что бросаться под бронепоезд — исход поединка известен заранее.

— Только не забывай подчиняться.

Громов зажимает меня между столом и собой. Сильный. Мощный. Дико сексуальный.

Был бы, не будь у нас одной поганой истории на двоих.

Одной рукой фиксируя меня за талию, другой он перехватывает за затылок. Так, что не пошевелиться. Его губы в каком-то сантиметре от моих, и против воли тело начинает реагировать на близость самого сволочного мужчины в моей жизни.

Хотя их и было-то: Громов, да Коля. И я даже теряюсь, кто сейчас в финалистах на звание победителя.

Но горячее дыхание на губах отвлекает от мыслей о муже. Здесь и сейчас правит Громов. И он вконец охамел. Потому что бесстыдная рука отпускает талию, и я чувствую её около края юбки. Пытаюсь оттолкнуть, но у нас разные весовые категории.

Рука Громова медленно продвигается выше, будто эта сволочь никуда не торопится. Подозреваю, так и есть. Он всегда считал себя хозяином жизни. Поэтому и покорил меня, восемнадцатилетнюю дурочку, с первого взгляда.

А теперь, похоже, собирается изнасиловать на собственном столе, широкая, чуть шершавая ладонь дерзко пробирается выше, не останавливаясь на середине бедра. Ещё мгновение, и она коснётся трусиков, но Громов останавливается.

И совершенно серьёзно, томительной лаской касаясь моих губ своими, заявляет:

— А теперь на колени, малыш. Пока я не стал настоящим гадом.