Фиктивные бывшие. Верну жену

42

Глава 25

Марк

Запах… Ее дезориентирующий, абсолютно отшибающиц мозги напрочь аромат.

И это не духи и не какие-либо сторонние запахи. Это ваниль, чистота и тот едва уловимый, уникальный мускус, который снился мне в самых темных, голодных кошмарах последние шесть лет.

Лика спиной вжимается в холодное зеркало примерочной, и я вижу ее сводящую с ума талию, грудь, бедра, ноги… У меня внутренности узлом стягиваются, словно за горло хватают, пасть раскрывают и камней в неё сыпат.

Жри, говорят, и травись тем, что заслуживаешь. Ее гребаный страх в глазах.

Я не должен был этого делать. Не должен был так пугать. Но когда увидел ее после таких дурацких попыток от меня скрыться, инстинкты взяли верх.

Шесть лет голода. Дикого, первобытного голода по ней.

Шесть лет я заставлял себя верить, что отпустил ее для ее же блага. Шесть лет убеждал себя, что так будет правильно.

А когда увидел снова… снесло башку напрочь. Так, как я не привык, ведь совершенно точно это не контролировал. А когда я увидел малыша…

С моими глазами.

Сына. Моего сына…

Осознание того, что я бросил не просто женщину, которую… даже не смею говорить, о том, что я чувствовал к ней, но ещё и собственного ребенка, — это становится чистым, неразбавленным ядом, что я лично пустил себе по венам.

Мое тело действует так, как всегда действовало, когда видело ее. Оно прижимается к ней, впитывая жар обнаженной кожи, оставшейся над поясом юбки. Свободная рука сама ложится на ее шею, большой палец находит судорожно бьющуюся жилку. Живая. Настоящая. И уже не моя.

— Ты хоть представляешь… — слова застревают в горле.

Она мычит под моей ладонью, что сдерживает ее рот от вскриков, и ее глаза… Господи, ее глаза. В них нет гнева. Нет ненависти, которую я заслужил и к которой был готов.

В них чистый, животный ужас. Она смотрит на меня, как на монстра, как на палача.

И это бьет меня под дых. Она боится меня. Не ненавидит, а именно боится. Осознание этого колючей проволокой проходится по глотке.

Медленно, стараясь не делать резких движений, убираю руку от ее рта, и она тут же втягивает воздух со всхлипом.

— Пожалуйста… не трогай! Уходи! — шепчет она, впиваясь ладонями в мою грудь. Ее пальцы слабые, они едва царапают ткань рубашки.

— Тихо. Успокойся, — от нервов мой голос звучит как рычание, и она вздрагивает еще сильнее. — Я не… Черт, Лика, нам надо поговорить.

— О чем?! — она пытается оттолкнуть меня, но я лишь сильнее вжимаю ее в зеркало.

— Обо всем. О нас. О сыне, которого ты скрывала.

При упоминании сына ее лицо искажается такой мукой, что я на секунду теряюсь. А потом происходит то, чего я не мог ожидать ни разу.

Она перестает бороться. Тело обмякает, и она сползает по зеркалу вниз, но я удерживаю ее, не давая упасть.

— Я всё сделаю, — ее голос ломается, превращаясь в безумный, торопливый шепот. — Я уеду! Снова! Я сделаю, как скажешь, только пожалуйста, оставьте все нас… я буду молчать, я клянусь, я никому…

Она складывает ладони у груди. В молитвенном, мать ее, жесте!

— Умоляю… — по щеке катится слеза.

Что за бред? Пальцем смахиваю с ее лица слезу, от которой меня словно ледяной водой окатывает.

Я резко отшатываюсь, отпуская ее.

Лика тут же падает на колени, судорожно хватая с пола свою испорченную блузку и прижимая ее к груди. Она смотрит на меня снизу вверх, дрожащая, растрепанная, и в ее взгляде нет ничего, кроме этого всепоглощающего ужаса.

Почему она так смотрит на меня?!

Это не та женщина, которую я знал. Не та, что дерзила мне. Не та, что топила Катерину в раковине. Это… кто-то сломленный.

И… я схожу с ума от мысли, что это я сломал ее…

Не в силах выносить этот взгляд и то, что разрывает изнутри, я разворачиваюсь и выхожу из примерочной, а затем и из бутика. Воздуха не хватает. Я растягиваю гребаную рубашку, оторвав несколько неохнутых пуговиц, и давлю на переносицу. Сука, как же меня разрывает!

Спустя около часа, когда уже приезжаю в снятый на время пентхаус, ставлю пустой стакан из-под оранжевой жидкости, с глухим стуком опуская его на стеклянный стол. За панорамным окном раскинулся ночной город, но я не вижу огней.

Перед глазами — только ее лицо.

— Все, что вы просили, Марк Александрович. За последние шесть лет, — говорит Игорь, мой помощник, и кладет передо мной тонкую папку и планшет.

— Спасибо, можешь ехать домой, — бросаю, не оборачиваясь.

Дверь тихо щелкает.

Пальцы охватывает тремор, когда я открываю папку.

Свидетельство о рождении. Лев...

Прочерк в графе «отец».

Она не дала ему отчество…

Пролистываю дальше. Фотографии. Вот она, с огромным животом, выходит из какой-то обшарпанной пятиэтажки. Одна. Вот она с коляской, лицо бледное, уставшее, но глаза… В них та сталь, которую я помню.

А вот… малыш. Мальчишка на детской площадке. Смотрит прямо в камеру. Мои глаза. Моя ухмылка. Мой.

И рядом с ним этот… Игорь Вяземский. Гребаный везделезущий босс. Он держит моего сына за руку.

Я думал, отпустив ее, я дал ей шанс на счастье. Думал, она найдет кого-то… безопасного. Того, кто заслуживает ее, кто сможет ее защитить, раз уж мне такой возможности не дали.

Мне дали лишь выбрать: живая она или мертвая.

Я выбрал живую. Даже если это означало отпустить ее до тех пор, пока не справлюсь со всеми сложностями. Однако все затянулось, и я не мог вернуть ее и снова подвергнуть опасности, как и рассказать ей об всём не мог, чтобы не обрекать на вечное ожидание.

Я действительно желал ей лишь счастья.

Я стал предателем, чтобы видеть ее живой.

Но я не учел одного. Я снова смотрю на фотографию сына.

Шесть лет назад я был слаб. Зависим, связан по рукам и ногам обстоятельствами, о которых даже вспоминать не хочу. Слишком многое произошло.

Но теперь все иначе.

Я больше не тот мальчишка, которым можно играть. Не хочешь, чтобы тебя сожрали — сам стань хищником. И я стал. Медленно, год за годом...

Я отпустил ее, потому что не мог защитить. Хотел, чтобы забыла, когда сам ни на одну минуту не забывал ее запах, ее вкус, ее голос…

И теперь, когда я вижу ее. И я знаю о нем.

Я больше никогда не отпущу их. Я верну свою жену. Я верну свою семью.

Но сначала… Сначала она должна узнать правду. Всю. Пока не стало совсем поздно…