Фиктивные бывшие. Верну жену

44

В лифте она забивается в угол, вся дрожа, а когда дверь в пентхаус со щелчком захлопывается, ее прорывает.

— Ублюдок! Монстр! — она кидается на меня, но ее удары по моей груди — как удары мотылька. — Забирай квартиру, ту, что ты купил! Забирай все! Только отпусти нас! Пожалуйста! Я что угодно сделаю!

Ее голос снова срывается в рыдания. Она бьет и бьет меня, а я просто стою, позволяя ей это.

— Я не могу больше... я не могу...

Видеть ее такой — невыносимо. Слышать этот сломленный голос — пытка. В голове дыра размер с космос образуется, где я себя пылинкой ощущаю…

Беру ее за плечи, встряхиваю, а потом вжимаю в стену в коридоре и обнимаю.

— Лика, замолчи!

— Нет! Ты просто чудовище! Ты ублю…

Я заставляю ее замолчать единственным способом, который знаю. Я предупреждал ее. Кажется, если она скажет ещё хоть что-то, меня разобьет окончательно.

Впиваюсь в ее губы жадно. За все эти шесть лет голода. Это отчаяние, злость и дикая, собственническая нехватка. Я требую, беру то, что, как мне казалось, давно забыл. Вкус ее слез смешивается со вкусом ее губ.

Она сопротивляется секунду. Две. Ее кулачки молотят меня по груди, а потом...

Тело обмякает.

Она перестает бороться. Ее руки, которые были твердыми от напряжения, расслабленно ложатся мне на грудь. Она просто... сдается, позволяя мне целовать ее нежно, трепетно. Так, как я целовал ее раньше…

Я отрываюсь от ее губ, тяжело дыша. Наши лбы соприкасаются. Глаза закрыты, а дыхание едино.

Но вместо того, чтобы успокоиться и расслабиться, она обреченно сползает по стене, садясь на пол у моих ног, а я опускаю руки, не в силах смотреть на это. Это не просто невыносимо, это бьет по всем нервным окончаниям.

Вижу ее выжженные дотла глаза, когда поднимает голову, и искажаюсь от боли.

— Делай со мной, что хочешь, Марк, можешь даже взять силой, — шепотом произносит, а меня на сотню частей разносит. Лупит нещадно. Разве я могу с ней такое сделать? Разве я такой человек в ее глазах? — Ты своего добился. Я больше не буду бороться. Ты добрался до меня, но до сына... ты никогда не доберешься.

Кровь стынет в жилах. Теперь уже от ярости.

— Что ты несешь? — выносит на крик неконтролируемо. — Лика, я разве могу такое сделать?

— Все сделаю я, — торопливо шепчет она, подтягивая колени к груди. — А потом снова уеду. Я исчезну. Только отпустите нас... я снова буду молчать, я клянусь...

Она снова говорит это. Отпустите.

Отпустите нас…

Снова буду молчать…

Не сажусь. Падаю на колени возле неё, колени бьются о пол, а потом я беру ее безжизненные холодные ладони в свои руки.

— Лика... Откуда такой страх, откуда он?! Ты должна ненавидеть меня, должна злиться, но бояться… Разве я хотя бы раз позволил тебе чувствовать себя рядом со мной не в безопасности? — мой голос хрипит, мне тяжело говорить то, что я итак вижу в ее глазах. Мне тяжело видеть женщину, в которую я влюбился сразу же, как только она стала моей, такой разбитой. Но самое ужасное — осознавать, что это из-за меня.

Она поднимает на меня глаза, в которых плещется безумие. А потом смеется. Тихо, страшно, надрывно. Так, что меня каждый звон поломает изнутри.

— Ты еще смеешь сейчас делать вид, что ничего не понимаешь? — выплевывает она. — Сначала твой гребаный ультиматум стать твой фиктивной женой. Потом драгоценные родители, которые ни во что меня не ставили и предлагали деньги, только бы я исчезла из жизни их золотого сыночка.

Она говорит это с такой ненавистью, что внутри чернота образуется. Сколько же в ней сидит злобы на меня и мою семью, но его для этого есть причина, и я ее понимаю, то страх…

— Тебе не хватило того, что ты поигрался мной, чтобы позлить свою девушку. Не хватило того, что ты разбил мне сердце, воспользовавшись и выкинув от ненадобности, — зло выплевывает она, стреляя в меня глазами.

— Все было не так, — начинаю я, но она лишь смеётся, останавливая мои попытки оправдаться.

— Мало было раздробить меня на кусочки, вы решили избавиться от меня насовсем. Так избавляется семья Яровых от тех, кто им мешает. Сыграла свою роль, хватит тебе жить. Ты же никто, пылинка, мусор под ногами. Зачем тебе существовать, если единственная роль, которую ты играла, заключалась в том, чтобы ублажать великого Марка Ярова, а потом исчезнуть, — она кричала все это с презрением и плакала.

Громко, надрывно. Так, что я себя ощущал не просто плохо. Я ощущал себя парализованным, неспособным двигаться, мне хотелось сдохнуть, потому что то, что сидело у неё внутри — убивало.

— Оставить тебя было единственной возможностью тебя спасти, — говорю, сжимая челюсть, потому что нихрена не звучит как оправдание. Потому что как бред гребаный слышится. Потому что сейчас ее вообще вряд ли что-то успокоит, но я не могу молчать.

— Спасти? — усмехается, а потом ладонями лицо свое закрывает. — Спасти, — плачет, сотрясая плечи. Я не выдерживаю, обнимаю ее за них и прижимаю к себе.

Мы сидит долго, раскачиваясь. Она продолжает плакать, а я осознаю, какую боль причинил любимой. Понимание того, что она меня не простит, постепенно заполняет тело, и меня начинает трусить. Я прижимаю ее крепче, словно это может задержать ее подольше, но прекрасно вижу, как она ускользает из моих рук. А потом она говорит то, что я абсолютно не ожидаю.

То, что оголенными проводами проходится по нервам и… вырывают из моих глаз слезы. Я никогда в своей жизни не плакал. Никогда не показывал такую слабость. Никогда и ничто меня не трогало до такой степени, чтобы все мои барьеры упали, и я не смог совладать с эмоциями.

Своими словами она разбила мою душу. Выпотрошила. Вытащила все внутренности и зашила, оставляя внутри пустоту.

И все это результат моих действий….