Оранжевое Лето

Глава тридцать четвёртая. БОЛЬ

Тьма была мягкой, тёплой и приятной.

Я парила в ней, невесомая и безмятежная, словно пёрышко, подхваченное ласковым ветром. Здесь не было ни боли, ни страха, ни сожалений — только спокойствие, глубокое и всеобъемлющее.

Было ли это смертью?

Не знаю.

Смерть всегда казалась мне чем-то пугающим и холодным, но эта тьма была тёплой, почти уютной. Она обволакивала, как мягкое одеяло, предлагая отдых, которого я не знала уже так давно.

Вот бы остаться здесь.

Где-то вдалеке, за границей этого умиротворения, слышались голоса. Они доносились будто сквозь толщу воды — искажённые, приглушённые, едва различимые. Кто-то кричал. Или плакал? Я не могла разобрать. Да и хотела ли? Кажется, нет.

Я дрейфовала в темноте, позволяя нести меня, куда ей вздумается. Время потеряло смысл. Возможно, прошли минуты. Возможно, вечность.

А потом боль прорвалась сквозь пелену тьмы — острая, пульсирующая, неумолимая. Она вспыхнула где-то в боку, растекаясь по телу жгучими волнами. Я попыталась отстраниться от неё, уйти глубже во тьму, но боль следовала за мной, не отпуская, цепляясь, как якорь, не дающий мне уплыть.

Голоса стали отчётливее. Мужской, полный отчаяния, пробивался сквозь шум в моих ушах:

— Прости. Я не смог выполнить часть сделки. Она сбежала.

Сделка? Кто сбежал?

Вопросы кружились в моём сознании, но ответов не было.

— Она жива? — спросил другой голос.

— Жива, — ответил третий, женский голос.

Никогда его не слышала.

Странно. Почему вокруг столько людей? Кто-то пострадал?

Мне казалось, я должна знать, должна понимать, что происходит, но мысли разбегались, не желая складываться в связную картину.

Боль отступала, давая возможность прислушиваться к отголоскам из внешнего мира.

— Пожалуйста, открой глаза, — молил великолепный голос, бархатный и глубокий, пронизанный такой печалью, что она эхом отзывалась во мне. Я знала этот голос. Знала его обладателя. Но имя ускользало, растворяясь в темноте.

— Не буди. Она потеряла много крови и вся в ожогах. Если проснётся, с ума сойдёт от болевого шока, — сказала женщина.

Кто-то всхлипнул.

Мужчина. Сердце кольнуло.

Он плакал? Нет.

Нет, нет, нет.

Я не могла позволить ему плакать. Не могла позволить страдать, поэтому боролась с темнотой, пытаясь вырваться из её объятий.

Резкий толчок в груди, и я захватила ртом воздух, словно выныривая из-под толщи воды. Что-то изменилось. Боль вернулась с новой пульсирующей силой, заставляя тело выгнуться. Я пыталась сфокусировать взгляд на человеке, склонившемся надо мной. Так много красного. Ничего невозможно было разобрать. Глаза горели, словно в них насыпали песка. Я попала в огненный вихрь и летела в нём, как Дороти, унесённая прочь в незнакомый мир.

— Ты не потащишь её в Маринарию, — прозвучал голос, полный ярости и страха. — Это безумие!

— Я переправлю её в Валиссерену в капсуле, — возразил другой — любимый голос. — Она не умрёт!

— Что ты задумал?

— Сам знаешь.

— Станешь таким же как отец!

— Называй это судьбой.

— Не сладкая судьба.

Темнота и вдруг новые впечатления.

Холод от мокрой одежды переплетался с жаром тела, что прижималось ко мне. Это было необъяснимое, почти сюрреалистическое ощущение — будто я одновременно горела и замерзала. А ещё я начинала осознавать, что нахожусь в полёте.

— Валтер... — позвала я, и собственный голос показался мне далёким.

— Я здесь, белочка. — Его голос был рядом, так близко, что я почувствовала горячее дыхание на своём лице.

Валтер. Конечно. Как я могла забыть? Мой рыжеволосый бог. Мой огненный принц. Мой Феникс.

— Мы летим?

— Да, любимая. Мы летим, — его голос убаюкивал, приглушая боль. Он был якорем, удерживающим меня на этой стороне бытия, не позволяя соскользнуть обратно в бездну.

— Тебе же нельзя вот так летать, — прошептала я. — Вдруг кто-то увидит?

— Всё хорошо. — В его голосе не было сомнений. — Не отпускай её руку.

Только сейчас я заметила, что крепко сжимаю чью-то ладонь. Валтер прижимал к себе двоих.