По ту сторону грез

ГЛАВА 18

Где-то за спиной взревело пламя в руках акробата, напугав меня до икоты. Стоун продолжал торчать неподвижно посреди зала, словно вколоченный в пол гвоздь. Человеческая река обтекала нас с двух сторон, шумела, шептала и хохотала нежными переливами женских голосов и вкрадчивыми нотами мужских баритонов.

А я с прискорбием обнаруживала пробуждение моей неубиваемой совести. Особенно под прожигающе-спокойным взглядом инквизитора. Честно, я ждала чего угодно, но только не этого задумчивого спокойствия. И меня это бесило. Пускай бы он орал, угрожал, злился. Обещал бы меня выпороть, лишить пищи, закрыть в карцере. А он молчал.

— Можно подумать, что я совершила государственную измену, — решила я напасть первой.

Вот так, а то стоит тут весь такой холодно-отстраненный, и смотрит на меня, как на вошь в шампанском. А теперь это я на него обиделась. Вот. И я даже стала по другому, вытянувшись во весь свой не особо героический рост и вздернув подбородок. Стоун молчал. Только янтарные глаза блестели в прорезях маски.

— А что? — окрысилась я. — Вы спокойно смотрите на страдания ребенка, что я должна была делать?

Стоун прищурился и, сделав шаг ко мне, приблизился вплотную.

— Я спокойно смотрю? — прорычали мне в самое лицо. — Я защищаю покой сына!

— Вы? — я даже расхохоталась от злости. — Вы игнорируете его вопросы, отмалчиваетесь. Запрещаете знать правду!

— А кто вам сказал, мисс, что правда о матери сделает моего сына счастливее? — продолжал рычать инквизитор, нависая надо мной.

Меня отчего-то начало трясти и я принялась орать на Стоуна в ответ, размахивая руками. Люди вокруг нас шарахались в стороны, шептались и переглядывались, но нам было плевать. Мы всецело отдались скандалу.

— Не знаю! — заорала я. — Я не знаю, насколько жуткой была история исчезновения вашей супруги и каковы подробности ее смерти. Но можно же было объяснить сыну, что мать умерла и нет смысла ее искать. А вместо этого он живет мечтами и фантазиями.

Выговорила и зажмурилась, ожидая, что меня сейчас разделят на две неравные части организма. Голова отдельно, тело отдельно. Сон же. Здесь можно даже в клочья порвать и по ветру развеять. Я ждала грома и молний, конца света и адской бездны. Но не была готова к тихому и полному грусти:

— Мать Каэла жива, Виктория.

— Что?

Мой сдавленный писк разнесся по залу и безвозвратно затерялся в грохоте джаза. Я открыла глаза и уставилась на инквизитора со смесью ужаса и подозрения. Мелькнула мысль, что инквизитор тронулся умом. Или же у него ужасное чувство юмора. Стоун выпрямился и пожал плечами, глядя куда-то, где скакал на сцене акробат с кольцами.

— Клара жива и вовсю развлекается на выделяемое ей содержание, — заявили мне с кривой усмешкой. — Поверьте, вам не стоит о ней беспокоиться.

— Но… — я продолжала хватать ртом воздух и таращиться на этого странного мужчину, — Как?

— Как живет? — усмехнулся инквизитор. — Судя по получаемой информации, счастливо. И ни я, ни сын ей для счастья не нужны. Пойдемте.

И, не дожидаясь ответа, Стоун двинулся прочь из шумного зала, рассекая толпу гуляк. Я еще немного постояла, глядя на удаляющуюся спину, а потом припустила следом, подобрав длинные юбки. Мужчина спокойно дошел до резной двери, подождал, пока я, путаясь в складках платья, добегу до него и, злющая, выскочу в другой мир. Инквизитор шагнул за мной следом, а пестрый мир праздника растаял в воздухе, словно мираж в дрожащем воздухе пустыни.

Здесь была ночь. Огромное синее небо над головой и луна, испуганная и застенчивая, глядела на нас из-за полупрозрачной тучки. Только ветер и шелест огромных деревьев, с ветвями-плетями, свисавшими до самой земли, все в удивительных лилово-белых цветах. Мое платье тоже рассыпалось, облетая белыми хлопьями к ногам. Их подхватывал ветер и уносил в гулкую даль ночного мира.

— Я шокировал вас, мисс, — насмешливо уточнили за моей спиной.

Я резко обернулась, едва не схлопотав пушистой веткой по лицу. Стоун стоял, прислонившись плечом к древесному стволу, и разглядывал меня. Маска и смокинг уже исчезли, оставив мне в собеседники прежнего безупречного мужчину.

— Я в шоке, — честно заявила я, приваливаясь спиной к другому дереву. — Я ничего не понимаю.

— А что тут понимать? — мужчина задумчиво посмотрел на небо. — Клара всегда любила красивую и яркую жизнь. И мечтала о ней. Удачный брак был самой простой дорогой к желаемому. Рождение наследника так и подавно.

Я молча смотрела на Стоуна, потрясенно моргая и не веря в услышанное. Вот он сейчас при мне сознается в том, что его супруга даже не любила его? Он признавался в своих бедах так, словно каялся передо мной… или же исповедовался. Мне почему-то показалось, что этот разговор был очень нужен Стоуну. Слишком долго он скрывал эту тайну без возможности кому-нибудь признаться, выговориться.

Такие, как Стоун, не умеют плакаться в жилетку, не терпят жалости и не заводят друзей… я слишком хорошо понимала инквизитора. Ведь я сама такая же. Мне легче поплакать в подушку, чем высказать кому-то свою боль. Так было всегда и со всеми. Только при Зори мне почему-то легко плакать и жаловаться. Рядом с ним как-то легче быть слабой и совсем не стыдно. Мой гоблин всегда молчит и только слушает, кивая ушастой головой. А у Стоуна нет друзей, были бы, я бы о них уже узнала. Возможно, инквизитору тоже сейчас просто нужен собеседник? Молчаливый и понимающий.

Я подошла ближе, ныряя под полог укрытых цветами ветвей. Теперь от мира нас отрезал занавес из лиловых цветов. Мы молча стояли друг напротив друга и избегали прямых взглядов в глаза. Нам обоим неловко обнажать души… Это всегда сложно. Я подошла еще ближе, проведя по стволу дерева у самого плеча Стоуна, все так же молча и все так же равнодушно. Порой молчание лучшая поддержка. А мне отчего-то очень хотелось поддержать Стоуна. Смешной порыв. У меня сегодня вечер глупых поступков и необъяснимых ощущений.

— От любви мы все глупеем. Становимся слепыми и глухими. Теряем былую хватку. Теряем себя, — произнес мужчина во тьму. — Сначала лжи не замечаешь, потом стараешься не замечать… А потом ложь уже не нужна. Я встретил Клару в цветочном магазине. Она была человеком. Бедная и затравленная девушка из низов. Я не сноб, мисс, мне плевать на чин и происхождение. Мое положение в мире людей так же противоречиво, так что не мне судить других. Я женился и был счастлив, игнорируя знаки того, что моя супруга чудная актриса и алчная стерва.

Он обернулся ко мне, сверкнув в полумраке янтарными глазами. Светлая челка растрепалась и падала на ресницы, прикрывая уродливый шрам в углу глаза. Я тоже развернулась и внимательно посмотрела инквизитору в глаза. Он не ждал ответа. Он ему был не нужен.

— Она сбежала, пока меня не было дома, — прикрыв глаза, сознался Стоун. — Она и раньше пропадала на весь день. С рождением Каэла все чаще. Сначала оправдывалась встречами с подругами, потом поездкой за покупками… Потом я уже не просил оправданий. Я нашел ее спустя два дня в одном из баров на окраине. В веселой компании и вдрызг пьяную. Спасать брак? Семью? К чему? Я просто предложил ей то, чего она так жаждала все это время. А я, как идиот, пытался этого не замечать…

В его хриплом голосе слышалась неприкрытая боль. Словно он через силу рассказывал мне историю своей преданной любви. И его слова отзывались тупой болью в моей груди, там, где застарелые шрамы опять начали ныть.

— И что же вы предложили? — шепнула я, любуясь шершавым стволом.

— Деньги и свободу, — бесцветно ответил мужчина. — Она получила на ежемесячное содержание более чем щедрую сумму. Я получил развод и спокойную жизнь. А также сына, которого так ждал.

Я вздрогнула от этих слов и все же решилась взглянуть Стоуну в глаза. Зрачки вытянулись, став едва заметными в сверкающей глубине его глаз. Он спокойно смотрел на меня, не пытаясь отвести взгляд или отстраниться.

— И она ни разу не хотела видеть Каэла? — шепнула я.

В ответ мне послали улыбку. Печальную и обреченную. Словно я сказала то, что причинило Стоуну еще большую боль.

— Зачем? — едва слышно выдохнул мужчина, — Он понадобится ей лишь в том случае, если я перестану давать деньги. В случае публичного развода так бы и было. Она бы рыдала на пороге дома и клялась бы Каэлу в любви. Она умеет лгать, мисс, а он всего лишь ребенок. Я не хотел, чтобы мой сын стал дойной коровой для выкачки денег. Став старше, он бы и сам все понял… Или я бы ему рассказал. Только вот не знаю, как. Какие слова найти, чтобы рассказать десятилетнему ребенку, что его продала родная мать? Обменяла на беззаботную и безбедную жизнь? Как мне сказать мальчику, что он был лишь средством достижения цели? Это сломает его…а эмоциональных калек в нашей семье и так достаточно.

Он произносил каждое слово так, словно это стоило ему неимоверных усилий. И доставляло нестерпимую боль. Я неожиданно ощутила злость на эту женщину. Сейчас, глядя на того, кого привыкла видеть холодным и несгибаемым, я ненавидела ту, что растоптала этого мужчину. Я искренне ненавидела эту женщину за ту боль, что испытал Стоун. И это меня удивило. Ведь мне же должно быть все равно. Отчего же боль в его голосе так ранит меня?

— Всю жизнь это скрывать не выйдет, — шепнула я.

— Знаю, — вздохнул мужчина. — Но сейчас Каэл еще слишком мал, чтобы понять мои мотивы… чтобы вообще понять ситуацию. Для него образ матери — это святыня. Сейчас им легко манипулировать. Пока Каэл был совсем маленьким, ему вполне хватало сказки, что его мать умерла. И тут конюх заикнулся, что мать ушла из дома и не вернулась. Год назад начались кошмары. Я хотел ему рассказать, когда он станет старше, но не сейчас. Ведь он же возненавидит меня или мать. Или окрысится на весь мир, мисс.

Я понимала его доводы. Каэл еще в той фазе детства, когда мир делится только на белую и черную полосы. Он не видит полутонов и оттенков. И вполне понятный для взрослого поступок для ребенка будет предательством.

— А если она заявится в дом? — забеспокоилась я.

— Не заявится, — хмыкнул инквизитор. — Я слежу за этим. Да и Каэлом она откровенно брезговала.

Я думала, что в этой беседе меня уже ничто не заставит вздрогнуть повторно.

— Что?

— Большинство метаморфов рождаются уже с даром к обороту, — вздохнул Стоун. — В момент рождения ребенок от боли и переживаемых потрясений принимает боевую форму. Каэл родился котенком. Это бывает редко, но случается. Метаморфы те же оборотни, а для большинства людей мы больше звери, чем люди. Клара долго терпела меня, изображая любовь и преданность. А когда родился сын — перестала притворяться. Чего не сделаешь ради безбедной жизни. Помните, мисс, я сказал, что вы скверная актриса?

Я кивнула.

— Это был комплимент. Редко кто способен вот так говорить правду и гнуть свою линию до конца. Люди больше склонны носить маски и притворяться.

— Я не человек…

— Я тоже.

Мы опять замолчали. Ветер раскачивал ветви дерева, играя лиловыми бликами цветов в тусклом свете луны. Горели звезды далеко над головой. Ухал где-то вдали филин. А я, потрясенная и растерянная, молча смотрела во тьму. И все больше понимала, что неизвестная мне Клара Стоун идиотка. Как можно своими руками разрушить семью? Выбросить из жизни ребенка? Такого славного и доброго мальчика. Оставить мужа, растоптав его чувства. Наплевать в душу мужчине, который стоит того, чтобы пройти с ним всю жизнь рука об руку. Стоит того, чтобы, глядя на него, не замечать других мужчин вокруг.

Я не знаю, что это был у меня за порыв. Я даже понять не могу, что на меня нашло. Но я очнулась только тогда, когда мои пальцы коснулись пальцев Стоуна. Мне просто захотелось его поддержать. Пускай неумело и угловато, глядя в землю и нервно дернув плечом, но я взяла его руку, сжимая пальцы сильнее. А потом решилась поднять взгляд.

— Не отгораживайтесь от сына, Стоун, — мой голос самой мне показался сиплым и плаксивым, — иначе он будет думать, что не нужен никому на этом свете. И не говорите о матери. Ни к чему это ему сейчас. Я точно знаю. Это невыносимо — знать, что ты лишний для своей семьи. Знать, что ты ненужный и тебя выбросили. Жить и знать, что, кроме тебя, в этом мире тебя же никто не защитит и не поддержит.

Мужчина как-то странно глянул на мою руку, сжавшую его пальцы. На его лице отразилась какая-то непонятная мне эмоция. То ли удивление, то ли облегчение. Я была слишком взволнована, чтобы задуматься над этим.

— Мисс…

— Но Каэл не один, — шмыгнув носом, продолжила я. — У него есть вы. Ваша забота и поддержка. Не отмахивайтесь от него. Ведь вы же его любите?

— Люблю, — твердо заявили мне, пристально глядя в глаза.

От этого взгляда стало неловко. И я вспомнила, как странно веду себя, хватая представителя власти за руки и почти прижимаюсь к нему под прикрытием густых ветвей. Я хотела убрать руку, но мне не позволили, перехватив инициативу. Теперь сильные пальцы сжимали дрожащие мои. Вызывая непонятные и пугающие чувства в душе.

— Так покажите это, — отворачиваясь, шепнула я. — Дайте понять, что он не просто часть интерьера или потомок знатного рода!

Я не стала вырывать руку из рук Стоуна. Это всего лишь сон. Мир-иллюзия. Здесь можно нарушать законы и творить глупости. Я позволю себе это безумие. Одно маленькое сумасшествие в мире, которого нет.

— Я показываю это! — хмуро заявили мне. — Я стараюсь.

— Плохо стараетесь, — язвительно заявила я.

Прежняя я все же вернулась из неожиданного отпуска. Язвительность и чувство юмора надежно поддержали меня в момент, когда я была не в себе.

— Боюсь, мисс, за годы моей развеселой работы я стал похож на каменную статую, — неловко усмехнулся Стоун.

— Так переборите себя, — все же высвободив руку, предложила я. — Сходите куда-нибудь.

— Мы ходили в музей, — Стоун нахмурился.

То ли от умственного напряжения, то ли из-за моего поступка.

— Стоун, — рявкнула я, — в мяч с ним поиграйте! В цирк сходите.

Стоун задумался. Потом кивнул, словно соглашаясь с моим советом. А потом, неожиданно для меня, сменил позу, став напротив, упираясь руками в ствол дерева по обе стороны от меня. А я осталась стоять на месте, став пленницей.

— Мисс, а вы пойдете с нами? — заглянув мне в глаза, уточнил инквизитор.

Я ответила не сразу. Он стоял слишком близко и мне впервые за долгие годы стало неловко и жарко от такого общения. Пускай и с врагом. Пускай и во сне.

— Что? — хихикнула я. — Стоун, я сама не особо знаю, как ладить с детьми.

Он тоже улыбнулся, медленно и чарующе. Он никогда так не улыбался. Он никогда не улыбался вообще. Только кривил губы в пародии на улыбку. А она ему идет. Улыбка. Черты лица изменились и стали мягче, словно я в конце беседы сорвала маску с незнакомца. И меня эта перемена поразила. Своей неожиданностью и тем, как нервно трепыхнулось в груди сердце от этой улыбки.

— Видите, мы оба не особые знатоки этой темы, — произнес инквизитор. — Но, может, наших общих знаний хватит на одного маленького мальчика?

— Хорошо… — отводя взгляд в сторону, усмехнулась я. — Но только потом не жалуйтесь.

— Не буду.

— И Зори нужно будет взять, — встрепенулась я. — Он точно знает про карусели все!

В ответ Стоун кивнул. Все так же стоя ко мне слишком близко и улыбаясь своей непривычно обаятельной улыбкой. И я, к своему стыду и ужасу, ответила на эту улыбку. Почему мне кажется, что после этого сна я не смогу проснуться и жить как прежде?