По ту сторону грез

Глава 26

Вскоре Манои ушел. А я осталась, переваривать услышанное и бояться все сильнее. И уже не малфока и конца света, а того, что все это время маячило на горизонте со дня снятия печати.

— Значит, теперь я инквизиции больше не понадоблюсь? — как можно более бесстрастно спросила я.

Стоун нахмурился, но с ответом не спешил.

— Теория Вельда может и не сработать, — выдохнул инквизитор. — Вы были, и остаетесь ценным сотрудником.

Он сам не верил в то, что говорил. Ему было тяжело смотреть мне в глаза. Мне было невыносимо рядом с ним. Между нами ширилась пропасть, с каждым вздохом, становясь все глубже. Нет причины мне быть здесь. Нет нужды прятать меня от инквизиции. Дарли уже сказал, что сможет сам наложить на меня печать.

— Моя ценность уменьшается в геометрической прогрессии, — усмехнулась я.

— Не для меня, — Стоун посмотрел мне прямо в глаза.

От этого взгляда стало жарко и холодно одновременно. Он пронизывал до самых костей, прошивал душу насквозь, вытаскивая из нее на поверхность боль и отчаяние. Зачем он опять говорит со мной так? Зачем дразнит призрачной мечтой? Ему нравится меня мучить? Нравится страдать самому?

— Это ни к чему, — шепнула я, отворачиваясь.

За окном пели птицы, в позолоте заходящего солнца порхали бабочки и с жужжанием носились мухи. Тени от веток заползали в комнату, скрюченными когтистыми лапами. Тянулись по полу, зловещие и жуткие. Ночь неотвратимо приближалась. Закон мироздания. Все хорошее рано или поздно заканчивается — закон бытия.

Мы молчали. Потом Стоун встал из-за стола и сделал пару шагов ко мне, словно решаясь на что-то. Я зажмурилась, и только силой воли сдержала порыв заткнуть уши. Не нужно! Пока эти слова читаются между строк, их можно считать вымыслом. Плодом моей больной фантазии.

— Я сам решаю, что мне дорого, мисс, — голос инквизитора звучал глухо и как-то устало, словно ему, как и мне, было тяжело дышать.

Я прикрыла глаза, стараясь проглотить застрявший в горле ком. Слезы жгли глаза, готовые черными ручейками туши расползтись по щекам. А я не хочу. Не хочу драмы, боли, горечи. Не хочу быть причиной чьих- то страданий.

— Вам просто показалось, Стоун, — я все же смогла говорить холодно, — Это пройдет. Я уеду и вы сможете жить, как прежде… У вас выйдет…

— А у вас, Тори, выйдет жить как прежде? — раздался его тихий шепот над головой.

А потом тяжелая рука опустилась мне на плечо. Я продолжала сидеть на диване, опустив голову. Не хочу на него смотреть. Не смогу сдержаться и разревусь. Но спрятаться мне не дали, взяв за подбородок, заставили поднять голову вверх. Стоун стоял совсем рядом, возвышаясь надо мной и смотрел не отрывая взгляд прямо мне в глаза.

— Я постараюсь…

И поднялась с дивана, желая уйти и не продолжать этот разговор. Только вот ноги не слушались. Я ощущала себя хмельной от переживаний, перед глазами все плыло, в теле расползалась невыносимая слабость. Стоун стоял так близко, что я могла ощутить тепло его тела, нервное дыхание. Казалось, даже грохот его сердца долетает до моего слуха. Можно было просто оттолкнуть его, нагрубить, сказать очередную пакость, в которых я была мастером. Но я продолжала стоять рядом с ним, борясь с желанием обнять, прижаться, забыть кто мы друг другу. Я знала, как должна поступить, но, только сделать это было сложнее чем пройти по углям.

Стоун не держал, даже не прикасался. Просто стоял рядом и смотрел на меня своими удивительными глазами, полными боли и тоски. Он не просил остаться. Он прощался… И я уже почти решилась уйти. Совершенно механические движения, в которых участвовал холодный рассудок. А душа рвалась на волю, обливалась слезами, рассыпалась на осколки от нестерпимой боли. Но так лучше, так правильно…

— Зачем я вам? — дрожь в голосе выдала мою душевную боль.

Собственный голос показался мне непозволительно громкий в звенящей тишине, а вопрос глупым и наивным. Нужно было просто уйти, а я продолжала стоять рядом с Эваном Стоуном, заглядывая ему в глаза. Он улыбнулся и осторожно сжал мои пальцы на руке. Едва ощутимый жест, от которого по телу пронеслись сотни колючих разрядов.

— Затем, что я люблю вас… — шепнул он, поднося мою руку к губам, — И жить как прежде у меня уже не выйдет.

Теплое дыхание обжигало кожу, растекалось лавой по моим венам, глуша доводы рассудка, сметая страхи.

— Поцелуй меня, пожалуйста, — выдохнула я, растворяясь в золотистых искрах глаз, похожих на янтарь.

Сейчас, я остро поняла одно — если мы со Стоуном и расстанемся, то у меня будет хоть одно воспоминание, которое я буду беречь в памяти остаток жизни.

Я думала, что давно разучилась терять голову от поцелуев, считала себя циничной и прожженной. Только вот рядом со Стоуном мне снова было шестнадцать и я опять ощущала крылья, трепещущие за спиной. Голова кружилась, дыхание срывалось то в стон, то в всхлип. И хотелось плакать. Не от боли. От счастья, что горящим шаром трепетало где-то под сердцем. Так, наверное, сходят с ума, принимая свою слабость. Смиряются с ней. Все, что я делала, было чистейшим безумием, и мой жизненный опыт монотонно твердил мне, что ничего хорошего из этого не выйдет.

А я и не ждала ничего хорошего. Я жила, как во сне, проживая унылые дни один за другим. Это была не жизнь, а существование, где я плыла по течению, как издыхающая рыба. Пыталась трепыхаться, хотя и знала, что мои вялые потуги мало что изменят. Но теперь, я будто проснулась, от давно забытых чувств и ощущений. Мне было хорошо. Здесь, сейчас. А размытые очертания будущего застыли где-то там, за толстыми стенами особняка.

Рядом что- то загрохотало, покатилось по полу и со звоном разлетелось.

— Что это? — я попыталась вывернуться из объятий инквизитора и посмотреть, что мы там расколотили.

— Ваза, — равнодушно сообщил Стоун, прикусывая кожу у меня на плече.

— Дорогая? — теряя интерес к фарфоровым черепкам, уточнила я.

Стоун пробормотал что-то отдаленно похожее на «забудь», и перекрыл путь моим дальнейшим распросам. Поцелуем перекрыл. Мы походили на двух сумасшедших, которым осталось жить несколько часов и объятия друг другом были единственным спасением от гибели.

Мы опрокидывали мебель и спотыкались, пока не рухнули на узкую софу у окна в гостиной. Точнее меня туда уронили, а предыдущий путь я запомнила только по грохоту, с которым Стоун отталкивал с дороги столик и кресло. Точнее он их пинал.

— Сейчас сбежится прислуга, — рассеянно напомнила я, глядя на разгром в гостиной.

— С риском для жизни? — Стоун насмешливо изогнул бровь. — Да они уже в подвале заперлись.

Пока я переваривала данную информацию, инквизиция уже во всю занималась исследованием моих чулок. Точнее их крепление непосредственно ко мне. Стоун изменился, зрачки вытянулись в тонкие нитки, радужка увеличилась, волосы стали отливать серебром.

Любоваться им таким было невыносимо приятно, словно мне удалось сдернуть маску с лица незнакомца. Обнаженные инстинкты и желания, которые инквизитор не скрывал, читались в движениях и взгляде. Тихое рычание, доносившееся из груди Стоуна только раззадоривало.

— Так ты страшный и кошмарный? — усмехнулась я. — Выпускаешь когти без предупреждения?

Мои слова произвели странный эффект. Стоун дернулся и крепко сжал челюсти, словно боролся с невыносимой болью. Серебристое сияние его волос стало не таким явным, размер радужки вернулся к нормальному — человеческому. Только зрачки оставались узкими щелями, в которых еще можно было разглядеть зверя, спрятавшегося за человеческой личиной.

— Я полностью контролирую зверя в себе, — голос Стоуна опять стал холодным.

Пока я пыталась понять чем могла обидеть, оскорбить или просто задеть мужчину, в дверь постучали. Далее разбираться в психологических проблемах друг друга у нас с инквизитором времени не было. Я вскочила с софы, натягивая на колени подол платья. Стоун приглаживал волосы и расправлял смятую на груди рубашку. Я все же не удержалась, протянув руку и стерев с лица инквизитора два алых отпечатка моей помады. Один на губах, второй на шее. Я еще раз попыталась узнать, чем могла обидеть инквизитора, но тот приложил палец к губам, призывая молчать.

— Да! — рявкнул он, обращаясь к робкому визитеру за дверью.