Сладкий яд

Глава 9

Джуд

Вайолет впадает в ступор.

Она замирает, широко раскрыв глаза, и смотрит, как кровь этого ничтожества брызжет ей на лицо, очки и одежду.

Ее пальцы дернулись, когда я приставил нож к горлу мужчины, но она не пошевелилась.

Не могла пошевелиться.

И с тех пор так и стоит в оцепенении.

Та же шокированная, но неподвижная поза, то же выражение лица, что и в тот день, когда убили мою мать.

Я узнал эту реакцию, потому что десятки раз пересматривал видео с камер наблюдения, которое дал мне Кейн, пытаясь понять, почему девушка с синим зонтом, которая спросила: «Тебе нужна помощь?», просто стояла на месте.

И снова вижу это – неподвижный взгляд широко раскрытых глаз – когда отбрасываю безжизненное тело в сторону, не удосужившись бросить последний взгляд на его полные ужаса пустые глаза, на рану, рассекающую его шею, или на лужу крови на полу.

Он не имеет значения.

Ни один из них не имеет значения.

Выслеживание, поимка и охота на них перед тем, как лишить их жалких жизней, дают мне кратковременную передышку от удушающей тьмы.

Лишь краткий миг чистого воздуха и ощущение величия от того, что я поступаю правильно по отношению к маме, но длится это недолго.

Затем все возвращается на круги своя.

И меня заталкивают туда, где мои демоны разлагаются и гниют, где никто и ничто не может вытащить меня из этих гребаных мыслей.

И все же…

Я смотрю на дрожащее в тишине тело Вайолет, на ее дрожащие губы, на стучащие зубы и чувствую странное притяжение.

Как магнит.

Нет. Как мотылек.

Вайолет – это пламя в его самой нежной форме. Оно не бушует и не разрушает все вокруг, оно голубое. Скромное, на вид безопасное, но на самом деле опасное.

Как тот гребаный голубой зонтик, который она мне дала.

— Смерть меня не пугает.

Вот что она сказала, но теперь смотрит на труп мужчины так, словно убила его собственными руками.

Я никогда не понимал людей, которые… слишком сильно переживают за других. Возможно, это связано с моим воспитанием. Даже маму нельзя было назвать эмоциональной.

Когда мне было девять лет, мой отец, Регис Каллахан, заставил меня убить охранника, который предал нас.

Это произошло через два месяца после того, как он приказал мне убить личного дворецкого мамы за то, что тот сливал информацию о нашей медицинской империи конкурирующей компании. Я отказался и даже выстрелил в вазу так, что осколки попали ему на лицо.

Личный дворецкий мамы был не только важной частью моей жизни, но и единственным ее другом, который остался с ней после ее свадьбы с Регисом. Он был единственным, кто слушал ее и гулял с ней в саду.

Меня не волновала империя, которую я ненавидел, потому что Регис уделял ей больше внимания, чем маме, как бы она ни старалась его переубедить. Но я заботился о мамином друге, потому что она любила его и он заставлял ее улыбаться.

И все же Регис настоял на том, чтобы я убил его, сунул мне в руку пистолет и сказал: «Этот человек поставил под угрозу твою безопасность и безопасность всего нашего дома, а также империи, на создание которой мы потратили столетия, Джуд. Мне нужно, чтобы ты не колебался, когда будешь стрелять в предателей. Ты слышишь меня, сынок?».

— Нет! — я кричал и сопротивлялся, даже после того, как мама умоляла меня не делать этого.

На самом деле я жалею, что не убил дворецкого. Пуля в голову принесла бы ему быструю смерть, в отличие от пыток, которым он подвергся, а мы с мамой были вынуждены наблюдать за ним, с кляпами во рту и привязанные к стульям, пока он не испустил свой последний вздох.

А потом Регис отругал маму за то, что она привела его в дом и не воспитала меня «должным образом», что научила меня «плохим привычкам» и позволила «устраивать истерики, чтобы получить желаемое».

Позже той же ночью мама приняла слишком много снотворного, и я увидел, как у нее пошла пена изо рта. Она чуть не умерла.

Из-за меня.

После этого я бездумно убивал всех, кого приказывал лишить жизни Регис, потому что он понял, что может угрожать мне мамой, чтобы направить меня по пути, который он специально для меня проложил.

Мы также заключили сделку. Если он перестанет угрожать разводом с моей мамой и будет ходить с ней на свидания, о которых она всегда его просила, я стану тем, кем он хочет меня видеть.

Оружием для достижения власти в «Венкоре».

Машиной для убийств.

Лучшим студентом.

Лучшим спортсменом.

Идеальным роботом империи Каллаханов и запасным вариантом для гения Джулиана.

Это не имело значения, пока я мог защищать свою маму.

Джулиан назвал меня идиотом за то, что я преподнес нашему отцу свою слабость на блюдечке с золотой каемочкой, но у него не было ни мамы, ни сердца, ни чувства, что ему нужно защищать кого-то всем, что у него есть.

Но той, ради защиты которой я всю свою жизнь строил козни против Региса и всего этого гребаного мира, больше нет.

И я устроил эту кровавую бойню, чтобы отомстить за нее.

Воздать ей по справедливости.

Заполнить ту чертову дыру, которую ее смерть вырыла глубоко в моей груди.

И если для этого придется убить каждого гребаного человека, который был на той площади, то так тому и быть.

Так какого черта… меня бесит вид Вайолет в таком состоянии?

Многое в этой чертовой девчонке вызывает у меня отвращение – с того самого момента, как она подарила мне тот синий зонт.

И с тех пор стало только хуже.

Я презираю ее наивность, то, как она просто принимает все, что ей дают, но больше всего ненавижу то, как она улыбается, хотя в ее жизни полный бардак, а в дневнике полно суицидальных мыслей, дерьмовых травм и низкой самооценки, вызванной ее матерью.

И у меня не должно быть всех этих проклятых мыслей или чувств о ком-то с того дня.

О ком-то, кто предпочел стоять в стороне, пока эта мразь убивала мою маму – единственный свет в моей жизни.

И все же…

Вайолет бесконтрольно трясется и падает на пол, тяжело дыша и хрипя. Я отбрасываю нож в сторону. Лязг металла заглушается сдавленными звуками, которые она издает, колотя себя кулаком в грудь.

«Паническая атака», понимаю я, возвышаясь над ней и глядя на ее рыжеватые волосы, тоже испачканные кровью.

Я должен дать ей сгнить. Или, еще лучше, просто покончить с ее жалкой жизнью раз и навсегда.

Но, с другой стороны, она сама этого хочет, так что этого не произойдет.

Я опускаюсь перед ней на корточки. Так близко, что могу разглядеть крошечные веснушки, усеивающие ее нос и верхнюю часть щек, словно россыпь звезд в безлунную ночь.

— Я думал, смерть тебя не пугает.

Она все еще хрипит, другой рукой хватаясь за пол, чтобы не упасть.

— Или только тогда, когда на кону твоя собственная жизнь? Тебя беспокоит смерть других людей? — я протягиваю окровавленную ладонь и хватаю ее за щеку, приподнимая ее голову.

Глубокие синие глаза наполняются слезами, когда она смотрит на меня, пока я размазываю кровь по ее бледной щеке.

— Или тебе мерзко?

Ее дыхание все еще прерывистое, неровное, но она больше не дрожит. Я провожу большим пальцем по ее верхней губе. Она немного больше нижней, из-за чего у нее постоянно надуты губы.

И раскрашиваю ее кровью.

Ее рот. Ее кожу.

Даже ее душа должна быть красной.

Ее дрожащие губы слегка приоткрываются, предоставляя мне крошечную лазейку, которой я не должен был воспользоваться, но делаю это. Я просовываю средний палец внутрь, пока он не упирается в ее горячий влажный язык.

И надавливаю им на плоть, проникая как можно глубже, пока она не начинает задыхаться и ее глаза не расширяются, но затем вытаскиваю палец и тру его о ее язык.

Она заглатывает его, и ее нежное горло двигается вверх и вниз.

Мой член подпрыгивает в джинсах, и я сдерживаю стон, потому что, черт возьми, с чего бы мне возбуждаться?

Мне даже оральный секс не нравится. Или любые предварительные ласки.

Все девушки, с которыми я трахаюсь, знают, что мне нужно, чтобы они были готовы к тому, что я трахну их на матрасе, у стены, на полу – где угодно, где я смогу выплеснуть свою агрессию, а потом они уходят.

Мне не нужны минеты. Вообще.

Так какого хрена мой палец во рту Вайолет заставляет мой обычно привередливый член так себя вести?

Постепенно ее дыхание замедляется, рука соскальзывает с груди на колени, и она смотрит на меня снизу вверх.

Она выглядит ужасно: кровь с моей ладони на ее щеке, на губах, немного на волосах, но именно ее глаза держат меня в заложниках.

Голубые зрачки такие спокойные и в то же время глубокие, как сила природы, ничем не отличающаяся от океана. Что-то непритязательное на вид, но хранящее тайны, которые никто не осмелился раскрыть.

И я хочу погрузиться в эти глубины, раскрыть каждую из ее тайн.

Но когда ее язык едва заметно шевелится, даже не облизывая меня, все мое тело напрягается.

— Не флиртуй со мной, Вайолет.

Теперь ее очередь напрячься, и она пытается покачать головой, но я прижимаю палец к ее шее.

— Ты, должно быть, от природы умеешь сосать член, раз у тебя почти нет рвотного рефлекса. Скажи-ка, ты не думала торговать своим телом так же, как и твоя мать?

Она откашливается, и ее слюна и высохшие слезы смешиваются с кровью, образуя красивую субстанцию.

Мне нравится этот вид.

То, как ее отвратительная невинность смешивается с моей тьмой.

Осознание этого проникает мне под кожу и с пугающей силой распространяется по груди.

Это то, что я всегда хотел сделать с Вайолет. Лишить ее невинности и разрушить все ее слабые надежды сохранить свою скромную жизнь.

И для этого мне не нужно ее убивать.

Смерть предназначена для этих подонков, которые лежат на земле, уставившись в никуда.

Вайолет вскакивает и свирепо пялится на меня сверху вниз.

— Такие люди, как моя мама, делают это, чтобы выжить. Тебе это чуждо, учитывая, что ты родился с серебряной ложкой во рту, а также с привилегированным воспитанием и богатством, которые открывают перед тобой все двери. Так что извини нас, обычных людей, за то, что мы упорно трудимся ради того, чтобы у нас была еда и крыша над головой. Занимаемся мы этим в сортирах или лежа на спине – не твое дело.

Хотя она напряжена, она стоит с широко расставленными ногами, а не в позе мышки, под маской которой обычно прячется.

Даже с кровью, засохшими слезами и растрепанными волосами она выглядит красивее, чем когда-либо.

Я встаю, и даже это не заставляет ее отпрянуть, как обычно.

— Ты только что на меня накричала?

— Я бы не сделала этого, не веди ты себя неуважительно.

— Не думаю, что проблема в этом. Я никогда не проявлял к тебе уважения, и, похоже, тебя это не смущает, но стоит мне упомянуть о ком-то другом, как ты превращаешься в разъяренного котенка. Никогда не думала о том, чтобы использовать ту же энергию для самозащиты?

Она поджимает губы, но ничего не говорит.

— Ах, но у тебя ведь такая низкая самооценка, что почти невозможно представить себя не никчемной, бесполезной маленькой сучкой, которой не следовало появляться на свет, да?

Ее глаза округляются, а зрачки с каждой секундой становятся все больше.

— Как…?

— Это ты написала в своем дневничке. Слова твоей дорогой мамочки, к которым ты относишься слишком серьезно. Почти как к религии.

— Ты… ты…

— Пока ты думаешь, что ответить, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала. С этого момента ты будешь стоять за себя, как делаешь это ради Далии и других. Иначе я трахну тебя в крови моей следующей жертвы.

Ее губы приоткрываются.

Она делает шаг назад.

Но останавливается.

— Тогда трахни меня.

Теперь моя очередь остановиться и прищуриться.

— Что?

Она небрежно пожимает плечом – слишком, блять, небрежно.

— На секс мне плевать, да и кровь твоей жертвы уже залила весь пол вокруг нас.

Я хватаю ее за подбородок, впиваясь пальцами в кожу.

— Ты хоть понимаешь, что несешь?

Ее грустные глаза смотрят на меня, не отрываясь. Я вижу, что ей некомфортно, но она все равно продолжает смотреть.

— Разве не этого ты хочешь?

— А как же то, чего хочешь ты?

— Неважно.

Другой рукой я обнимаю ее за талию и просовываю ладонь под толстовку, на поясницу, и провожу пальцами по двум ямочкам.

— Думаешь, сможешь со мной справиться? Я разорву твою киску в клочья.

Она сглатывает, ее горло вздымается и опускается, но затем делает то, что свойственно только Вайолет, – выдавливает из себя улыбку.

— Если тебе от этого станет легче, мне все равно. Это будет не первый мой разочаровывающий секс.

Что за черт…?

Она что, только что назвала перспективу секса со мной потенциальным разочарованием?

То есть она поставила меня в один ряд со всеми теми придурками с вялыми членами, с которыми до этого спала?

Я понимаю, что ослабил хватку, потому что она отходит в сторону, перепрыгивая через кровавое месиво.

— Дай мне знать, когда будешь готов, чтобы мы могли уже покончить с этим.

А потом она уходит, – почти убегает, – сжимая лямку своего рюкзака.

Покончить с этим.

Так она сказала, да?

Как будто это какая-то гребаная рутина?

Я наклоняю голову набок, смотрю в мертвые глаза мужчины и удивляюсь, почему, черт возьми, не отвечаю на дерзость Вайолет тем же.