Сладкий яд

Глава 27

Джуд

Рев толпы пронзает мой слух, когда Престон подъезжает ко мне и ударяет по плечу.

— Отличный блок, здоровяк!

Кейн хлопает меня по шлему, когда я скрещиваю свою клюшку с клюшками других игроков.

Наша команда сходит с ума, ликует и бьет по бортам. Оправдано, учитывая, как мы переломили ход игры. Мы проигрывали «Рыцарям», в основном потому, что меня отправили на скамейку штрафников, а они эффектно сыграли в большинстве.

Что? 16-й номер влетел в Престона, так что мне пришлось сломать ему ноги. Ладно, я просто прижал его ко льду, а затем получил штраф.

Тренер Слейтер орал во все горло, но мне было на него наплевать, поскольку главная причина, по которой я здесь, – это насилие.

Хоккей всегда укрощал бушующих во мне демонов и позволял мне дышать. Я с детства любил контактные виды спорта, потому что чувствовал, как с каждым ударом уходит моя агрессия.

Хруст костей, драки и синяки по всему телу.

Насилие.

Способ почувствовать себя живым.

Из всех видов спорта, которыми я занимался, хоккей оказался самым мне подходящим, и, судя по словам моих лучших тренеров, у меня врожденный талант. Они пытались приручить его, превратить в какое-то скучное техническое мастерство, как в случае с Кейном и Престоном, которых именно я познакомил с хоккеем, но именно моя неуравновешенная натура делает меня мной – Каллахан, №71.

Каллахан – монстр.

Каллахан «Подумай о своей карьере перед тем, как к нему лезть».

Бешеный бык лиги Каллахан.

Разъяренный огонь. Жестокий монстр.

Чертов псих.

Неважно, как они меня называют, и да, я ненавижу сидеть в штрафном боксе. Если уж на то пошло, меня раздражает сама необходимость просто сидеть на месте, вместо того чтобы находиться в центре событий.

Обычно меня штрафуют несколько раз за игру, и иногда тренеру даже приходится уводить меня со льда, чтобы я не нарушал правил.

Но за эту игру меня отправили на штрафную скамейку всего раз.

И то по достаточно конкретной причине.

Пока я пил воду и смотрел на экраны, на которых была видна часть толпы, я мельком заметил человека, которого никак не ожидал увидеть на хоккейном матче, тем более на нашем.

Вайолет.

Камера была больше сосредоточена на Далии, потому что уже все на этой чертовой планете в курсе, что она девушка Кейна.

На ней его джерси, а на щеке написан его номер – 19.

Но не она заставила меня замереть с бутылкой на полпути ко рту. Рядом с ней сидела Вайолет, которая, казалось, была немного напугана происходящим хаосом. На ней была толстовка с логотипом Грейстоунского Университета, которая не слишком облегала ее тело, но и не болталась как мешок.

Что… Вайолет здесь делает?

Думаю, это Далия притащила ее на игру, но я помню, как до этого она категорически ей отказала. Как и мне неделю назад.

Тогда что изменилось?

Вайолет слегка поерзала, поправила очки на носу и легко коснулась своего запястья, наблюдая за игрой.

Нет.

Вайолет не особо следила за происходящим, как все остальные.

Она что, смотрит на скамейку штрафников?

Камера вернулась к игре, прежде чем я успел это понять, но уверен, что она была сосредоточена не на команде, как все остальные зрители.

Возможно, я надумываю, но с тех пор, как меня выпустили из штрафного бокса, я туда больше не возвращался.

Потому что как, черт возьми, она могла на меня смотреть, когда я был заперт там, как животное в клетке?

Не то чтобы я думал, что она пришла на игру, чтобы посмотреть на меня.

Я прекрасно понимаю, что она презирает этот вид спорт и все в таком духе. Но когда я возвращаюсь на линию защиты, чисто обыгрывая центрального нападающего «Рыцарей», я не могу не думать о том, что, возможно, Вайолет действительно пришла сегодня ради меня.

Хотя с тех пор, как я впервые с ней переспал, прошло не так много времени, кажется, что это было целую вечность назад.

Как будто я трахал Вайолет всю свою чертову жизнь. Как будто она, черт возьми, существует только для меня.

Я часто занимался сексом, но ни один предыдущий раз не сравнится с тем, как все мое существо оживает в тот момент, когда я прикасаюсь к Вайолет. Это опьяняет и возбуждает, так что в наш первый раз я не останавливался.

Просто не мог остановиться.

Возможно, потому что уже давно хотел ее трахнуть, или потому что не мог насытиться ее хриплыми эротичными стонами или робкими прикосновениями.

Но какой бы ни была причина, мне не стоило на следующее утро выкладывать ей все о своей матери.

До сих пор не пойму, зачем сделал это.

Точно не для того, чтобы она извинилась или почувствовала себя виноватой. Честно сказать, не думаю, что когда-либо хотел убить Вайолет Уинтерс, как и другие свои цели.

Не встреться я с ней тогда на мосту, когда она отдала мне свой зонт и протеиновый батончик, возможно, сейчас смог бы ее убить. А, возможно, также бы ничего не сделал после того, как увидел ее настоящую.

Иногда мне кажется, что моя ярость по отношению к ней, моя неспособность держаться от нее подальше и все эти гребаные вредные привычки, которые я приобрел из-за нее, – просто бунт моего разума против логики, которая требует, чтобы я убил ее за то, что она не спасла мою мать.

И, может, мне действительно стоит это сделать.

Но я не стану.

Не потому, что не могу, а потому, что не хочу.

Только не тогда, когда я чертовски зависим от нее.

От ее аромата роз, лучезарных улыбок, ее прекрасной грации и бесконечно доброй натуры.

Но больше всего меня заводит то, как она подчиняется мне, как смотрит на меня из-под полуопущенных век и как проводит пальцами по моим татуировкам, словно хочет запомнить их.

Особенно по засохшему дереву. Я часто ловлю ее взгляд на нем и на моих шрамах, когда лежу рядом голый. Что происходит почти постоянно, когда я нахожусь в ее присутствии.

С тех пор как я впервые ее трахнул, я делаю это каждый день. Пробираюсь к ней домой – или, скорее, просто вхожу – и жду, когда она вернется, чтобы схватить ее и трахнуть у двери, как дикое животное.

И Вайолет это нравится. Она даже начала надевать сексуальное нижнее белье, чтобы я мог трахать ее каждый день. Ее любимый вид секса – когда я бужу ее своим ртом, пальцами или членом.

Она по-настоящему любит сомнофилию, становится такой влажной и шумной, а потом очень долго кончает.

Она не говорит мне об этом прямо, а записывает свои мысли в дневник, который, как ей известно, я читаю.

Мне так понравилась прошлая ночь. Не только потому, что секс был очень страстным и потрясающим, но и потому, что я возбудилась еще сильнее, когда он разбудил меня своим ртом на моей киске. В следующий раз хочу, чтобы он разбудил меня своим членом. Знаю, знаю. Со мной что-то не так.

Он меня услышал. Я хочу большего, но не могу сказать об этом вслух, поэтому пишу об этом сюда.

Кажется, в последнее время я слишком часто занимаюсь умопомрачительным сексом. Это нормально?

Думаю, это ее форма общения. Хотя я бы предпочел, чтобы она напрямую говорила, чего хочет, но до этого мы еще дойдем.

В конце концов.

Я до сих пор не знаю, что это такое и чем, черт возьми, мы вообще занимаемся, но я отказываюсь даже думать о том, чтобы не проводить ночи в ее пентхаусе, не забираться в постель к Вайолет, как какой-нибудь извращенец-сталкер, и не трахать ее до потери пульса.

Я должен вспомнить о причине, по которой появился в ее жизни, но мне как-то плевать.

Даже сейчас, во время игры, я поднимаю голову и смотрю туда, где она стоит.

Наши взгляды встречаются, и она замолкает на полуслове, что-то шепча Далии.

Она сидит в первом ряду, напротив меня, нас разделяет только стекло, и я вижу, как румянец поднимается по ее шее и лицу.

Черт.

Святое дерьмо.

Теперь я не могу перестать представлять красные отметины, которые оставил на ее заднице прошлой ночью, когда трахал ее сзади, или засосы на шее, которые она спрятала воротом водолазки под толстовкой.

Вайолет прикусывает нижнюю губу, и я вспоминаю, как впивался зубами в эти губы, когда трахал ее, шлепал и заставлял крича…

Что-то твердое врезается в меня, и я оказываюсь прижат к бортам.

По толпе проносится коллективный вздох, и Вайолет прижимает обе руки ко рту, а я выпрямляюсь и уже думаю о том, как прикончу этого ублюдка, который посмел меня прервать.

Но, с другой стороны, я решил, что сегодня больше не сяду на скамейку штрафников.

Поэтому сижу у него на хвосте до самого конца игры, – аккуратно, но жестко. И так часто мешался у него под ногами, что он сам начал меня избегать.

Отлично.

В следующий раз он, черт возьми, сперва хорошенька подумает прежде, чем ко мне приблизиться.

В итоге мы выиграли, изменив ход игры в свою пользу.

Восторженные возгласы толпы пронзают меня насквозь, но я могу думать только о Вайолет.

Но Далия уже тащит ее к выходу.

Она ненадолго останавливается, оглядывается, и когда ее взгляд встречается с моим, ее губы растягиваются в слабой улыбке, и она поднимает большой палец вверх.

А потом уходит, смешиваясь с толпой.

Еще долго после того, как она скрылась из виду, я стою посреди катка, так крепко сжимая клюшку, что удивляюсь, как она не ломается.

Что за черт?

Почему мое сердце бьется так быстро, что мне кажется, будто мне нужна медицинская помощь?

Ведь не может же это быть просто потому, что Вайолет мне улыбнулась и показала большой палец, да?

Нет.

Это обычная эйфория после игры. Да, точно.

Престон толкает меня, и я едва не теряю равновесие, когда он хватает меня за голову.

— Ты был чертовски феноменален, здоровяк. Но только после меня, потому что я, черт возьми, лучший.

— Отлично сыграл, — Кейн ударяет меня кулаком.

— Каллахан! — кричит мне тренер Слейтер.

Он ветеран хоккея, родился и вырос в Грейстоун-Ридже. Был одним из тех опытных игроков, кто говорил мне о моем врожденном таланте, но он также искренне и бесповоротно ненавидит мою склонность к насилию. Но больше всего презирает мой нераскрытый потенциал и время, проведенное на скамейке штрафников.

— С этого момента ты будешь играть только так! — говорит он мне, по-отечески похлопывая по плечу.

Вскоре меня уводят в раздевалку, где уже празднуют победу и очень шумно себя ведут мои товарищи по команде.

Как только я выхожу из душа и начинаю одеваться, я подхожу к Кейну, который уже одет и разминается.

Клянусь, этот парень принимает душ за минуту. Но, с другой стороны, Кейн никогда не любил демонстрировать свои шрамы или рассказывать о своем неудачном прошлом.

Я натягиваю футболку через голову.

— Далия сегодня придет в клуб?

Он приподнимает бровь.

— Зачем?

— Мы победили. Она же знает, где мы обычно собираемся, да?

— Да, но я спросил, зачем ты спрашиваешь меня, придет ли моя девушка в клуб.

— Никому нет дела до твоей девчонки, Девенпорт, — Престон подкрадывается, как гребаная гиена, и обнимает нас за шеи. — Здоровяк хочет знать, приведет ли Дарси свою сестренку, как притащила ее на игру.

Я щелкаю его по лбу.

— С чего ты взял, что она ее притащила? Может, она пришла, потому что захотела.

— Чтобы увидеть меня, конечно же! Все, кто слышал о легендарном Престоне Армстронге, не посмеют упустить возможность посмотреть на меня вживую. Я – божий дар вам, крестьяне.

— Божий дар женщинам, — поправляю его я.

— А я имел в виду крестьянам. Отвали. В любом случае, держу пари, что Ви придет.

— Ее зовут Вайолет, — я тычу его локтем, и он, хмыкнув, отпускает нас.

— Ви придет, — он скорчил мне гримасу, затем кивнул в сторону Кейна. — Да ведь?

— Не уверен, и я хочу, чтобы ты держался от нее подальше, Джуд. Далии это не нравится, да и мне тоже.

— Мне плевать, что нравится или не нравится тебе и Далии.

На самом деле я все еще хочу врезать этому ублюдку, потому что Вайолет хвалила его стиль игры. Скучный, технически точный капитан-пацифист.

Это я привел его в хоккей, так что именно я должен получать любую похвалу за его игру.

— Каллахан, — голос тренера пронзает раздевалку, как стрела, и он склоняет голову набок. — В мой кабинет.

Парни улюлюкают и подшучивают надо мной, пока я иду за ним.

— Я думал, что хорошо сыграл.

— Хоть раз, — ворчит он, и я качаю головой.

Не знаю, почему он позвал меня, а не Кейна, но не обращаю на это внимания и проверяю телефон в ожидании сообщения от Вайолет.

За последнюю неделю в основном ей писал я, а она почти не отвечала. А если и писала первой, то только с вопросами о еде.

ВАЙОЛЕТ

У тебя есть аллергия на что-то? И какие продукты ты больше всего любишь?

«Нет», на оба вопроса.

Я говорил ей, чтобы она не готовила, потому что я могу заказать любые блюда у нашего шеф-повара, но она все равно продолжает мне готовить. Я сдался, когда понял, что она по-настоящему счастлива, когда делает это. Улыбается и пританцовывает в такт песням по радио.

И, честно говоря, то, что до этого Вайолет готовила только для Далии, заставляет меня чувствовать себя особенным. Не говоря уже о том, что ее стряпня вкуснее, чем блюда в пятизвездочных ресторанах.

— Вот мы и на месте, — тренер останавливается у входа в свой кабинет.

Я поднимаю голову, и у меня отвисает челюсть, когда я вижу отца, стоящего посреди кабинета и просматривающего записи тренера.

Он всегда найдет, что сказать тренерам о моей статистике, результатах и способности совершенствоваться.

Для этого человека я всегда был лишь машиной.

Тренер Слейтер не смеет даже поднять голову перед Регисом Каллаханом или возразить ему, ведь мой отец может с легкостью вычеркнуть его имя не только из этого города, но и из хоккея в целом.

Он медленно пятиться назад и закрывает дверь, оставляя меня наедине с человеком, которого я ненавижу больше всего на свете несмотря на то, что в моих жилах течет его кровь.

Мой отец поднимает голову.

— Сегодня твои показатели были почти идеальны.

Регис Каллахан – человек, высеченный из мрамора и льда, не тронутый ни временем, ни слабостью.

Его осанка напряжена, как будто каждое движение выверено для максимального контроля. В темно-каштановых волосах, идеально уложенных так, что ни одна прядь не выбивается из прически, проглядывает седина, что контрастирует с резкими чертами его лица.

Мы с Джулианом унаследовали некоторые его черты. Острые скулы, прямой нос и глаза такого же темно-карего цвета, как и у меня, но его взгляд холодный и расчетливый.

Он всегда в сшитых на заказ костюмах, выглаженных и безупречных, без единой складочки, потому что в его мире нет места беспорядку.

Вот почему мамины истерики действовали ему на нервы. Он был отстраненным, безразличным или откровенно безжалостным по отношению к врачам и учреждениям, в которые сплавлял мою мать.

— Если это все… — я поворачиваюсь к двери.

— Я проявляю вежливость и учтивость, разговаривая сейчас здесь с тобой, вместо того чтобы тащить тебя домой. Не заставляй меня снова запирать тебя, Джуд.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь к нему с невозмутимым выражением лица, которое он выжег во мне одним ударом кнута.

— Если у тебя столько свободного времени, что ты решил потратить его на студенческий хоккейный матч, думаю, лучше уделить его твоему золотому сыночку Джулиану.

Он закрывает книгу.

— А я предпочитаю проводить его, наблюдая за хоккейными играми моего сына. Это проблема?

— Нет, если мне не придется тебя видеть.

— Джуд, — в его голосе слышится едва уловимое нетерпение. — Ты перегибаешь палку.

— Мне казалось, что я сделал это уже давно.

Он глубоко вздыхает, и его грудь натягивается под рубашкой.

— Как долго ты еще будешь потакать своим саморазрушительным привычкам и вычеркивать меня из своей жизни?

— Для начала, до конца своей жизни.

— Хочешь пойти по тому же пути, что выбрала твоя мать?

Я делаю шаг в его сторону, но останавливаюсь, потому что не опущусь до его уровня.

— Выбрала? Говоришь так, будто у нее был чертов выбор. И психическое заболевание – это, черт возьми, выбор? Это ты ее погубил!

Он не двигается. Не подает виду, просто смотрит на меня бесчувственным взглядом.

— Видимо, она и тебя погубила.

— Что…

— Послушай, Джуд. Я был готов закрыть глаза на твою импульсивную, бесплодную месть, пока ты держал себя в руках. Я запретил Джулиану вмешиваться в твои попытки выпустить пар и даже предоставил тебе людей, чтобы ты мог делать все, что тебе заблагорассудится, но тебе нужно перестать так зацикливаться на своей матери и ее нестабильном психическом состоянии.

— Ты только что… назвал это нестабильным психическим состоянием?

— Именно. В глубине души, несмотря на все механизмы преодоления и фильтрации воспоминаний, чем ты, по-видимому, и воспользовался, ты знаешь, что она была ненормальной, — он сжимает мое плечо. — Как-нибудь поужинай со мной и Джулианом, и мы сможем все обсудить, если захочешь.

— Нет.

— Соглашайся, пока я вежливо прошу тебя об этом, Джуд.

Он уходит, но меня трясет от ярости и желания закричать ему в лицо.

Ударить.

Разбить ему башку.

Но я этого не делаю, потому что тогда он окажется прав и сможет проникнуть в мои мысли, а этого нельзя допустить.

Однако сегодня Регису все-таки удалось кое-что сделать – вывести меня из себя.

Я был в хорошем настроении, пока он не заставил меня находиться с ним в одной комнате.

Так что даже когда я еду в клуб в центре города, куда мы обычно ходим после наших побед, я все еще хочу его убить.

Как только заезжаю на парковку, я вижу Вайолет.

Но она не одна.

И мой взгляд застилает красная пелена.