Сладкий яд

Глава 7

Вайолет

Меня сдавливает непосильная тяжесть, которая так яростно тянет меня вниз, что я задыхаюсь и резко открываю глаза.

Сначала я думаю, что это сонный паралич – то отвратительное состояние, когда разум бодрствует, а тело отказывается двигаться.

Но все гораздо хуже.

На моих ребрах, словно демон, сидит женщина. Ее кажущееся худым тело невероятно тяжелое и выжимает из моих легких весь воздух.

Ее когда-то нежное и красивое лицо теперь превратилось в гротескную пародию на то, каким я его помню. Впалые скулы, широко раскрытые глаза, янтарные зрачки, губы скривились в нечто среднее между усмешкой и оскалом. У нас волосы одного цвета, но у нее они длиннее и шелковистыми прядями доходят до поясницы.

Мама.

— Ты сука, — от ее холодного, ядовитого голоса мурашки пробегают по моей коже, проникают внутрь, заползают под ребра и оседают в костях.

Как будто оно там и должно быть.

Как будто оно никогда и не уходило.

Я пытаюсь пошевелиться, сдвинуться с места, но мои конечности не слушаются меня, оставаясь неподвижными, как цемент.

Несмотря на оцепенение, я хочу протянуть руку и прикоснуться к ней. Умолять о прощении.

Спросить: «Почему ты не можешь любить меня, мама?».

Так ведут себя другие матери. Они любили своих детей и баловали их. Меня не беспокоило, что меня не баловали, но я отчаянно пыталась понравиться ей. Поскольку мы постоянно переезжали, у меня не было друзей, и она была моим единственным источником привязанности.

Которой она мне никогда не дарила.

Прямо сейчас ее пальцы впиваются в мои плечи, ногти острые, как когти.

— Бесполезная.

Она поднимает руку и дает мне пощечину, боль отдается в моей щеке.

— Твое лицо чертовски раздражает! Ты – ошибка всей моей жизни и тяжким грузом сидишь у меня на шее, Вайолет. Ты не должна была рождаться.

Я качаю головой. Это слабое, едва заметное движение. Единственное проявление бунтарства, на которое я способна – или когда-либо была способна. Я хочу заговорить, но мои губы плотно сжаты, словно сшиты невидимой нитью.

Я не могу дышать.

Не могу сопротивляться.

Я могу только слушать, как она выплевывает мне в лицо свои отвратительные слова, а вокруг меня клубится зловоние чего-то разлагающегося.

— Ты убила меня, никчемная дрянь.

Ее руки сжимаются, ногти впиваются глубже, повреждая ткань реальности, проникая в мою кожу, вскрывая хрупкие частички меня, которые я пытаюсь защитить.

Я не хотела, хочу я сказать. Я не убивала тебя, мама.

Но в горле у меня нет ни слов, ни звука, кроме биения моего пульса в висках.

Она наклоняется так близко, что ее губы касаются моего уха, а дыхание становится густым и гнилостным.

— Ты – неизлечимая болезнь, которая убьет любого, кто окажется настолько глуп, что полюбит тебя. Начиная с Далии.

Давление усиливается. Мои ребра стонут под натиском, а сердце – как обезумевшее животное, запертое в слишком маленькой клетке.

Я кричу.

И вдруг падаю.

Мир вокруг рушится.

И мой крик эхом разносится по маленькому шкафу, в который она меня затолкала.

Я вскакиваю, задыхаясь, вся покрытая потом, с бешено колотящимся сердцем, которое словно пытается вырваться из груди. Меня встречает слабый свет, и я выдыхаю.

Это не шкаф.

Я не в шкафу.

Воздух по-прежнему густой, и я дышу прерывисто. Мои дрожащие пальцы впиваются в простыни в поисках чего-то реального. Чего-то, что не связано с ней.

Но ее голос все еще звучит в моей голове, клубясь, как дым, и я прижимаю руки к ушам, словно это поможет заглушить слова, которые я все еще слышу.

Я знаю, что мама умерла.

Но на самом деле ее никогда и не было рядом.

Она живет в моих кошмарах, постоянно напоминая мне, какая я бесполезная. Что я никогда не смогу стать… другой.

Я запутываюсь ногами в простынях и со стоном падаю на колени на деревянный пол, но тут же вскакиваю и бегу в комнату Далии.

Мое дыхание постепенно успокаивается, когда я вижу, как она мирно спит в своей постели. Я на цыпочках подхожу к ней и поправляю сползшую простыню, затем тихо закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Мои пальцы все еще дрожат, я сползаю на пол и закрываю лицо руками. В такие моменты я просто хочу… покончить с этим.

Раз и навсегда.

Просто прекратить все.

Ночные кошмары.

Темный шкаф.

Жестокие мамины слова.

Мое глупое стремление к любви и привязанности, которых я никогда не чувствовала.

За исключением Далии – она всегда любила меня безоговорочно. Она потеряла родителей в результате несчастного случая и, как и я, сменила несколько приемных семей.

Однако, в отличие от меня, она не питает глупых надежд на безнадежные отношения или недостижимую потребность в любви.

Или в тайных ночных встречах со Смертью, которая играет с идеей о том, что это поможет ей справиться с трудностями.

Но теперь я подвергаю опасности единственного человека, которому небезразлична.

Потому что он все еще здесь.

Смерть.

И я знаю, что, если бы продолжила обдумывать эту идею, Джуд воспользовался бы ею, чтобы поставить меня на место.

Я встаю на нетвердые ноги и подхожу к окну в гостиной. Мои руки все еще дрожат, когда я слегка отдергиваю муслиновую занавеску и щурюсь от света одного из немногих работающих уличных фонарей.

Сейчас четыре утра, так что он уже должен был уехать.

Но не уехал.

На другой стороне улицы я замечаю припаркованную черную машину. Я не вижу, кто сидит внутри, но знаю, что там кто-то есть.

За последние две недели, с тех пор как Джуд заявил, что моя жизнь принадлежит ему, я его не видела, но чувствовала его присутствие.

Повсюду.

Сначала у меня было ощущение, что за мной следят. На работе, в районе, где я живу, а также во время летних занятий в университете.

У него должны быть дела поинтереснее, чем постоянно следить за мной.

Но потом я поняла, что он делает это не самостоятельно. Около недели назад я заметила возле своего дома высокого накачанного парня – своего рода пародию на сталкера.

Этот парень каждый день приходит в «РАЙ» и провожает меня до дома.

Ну, не провожает, а идет на безопасном расстоянии позади меня. На днях он ударил пьяного парня, который пытался ко мне приставать.

Его зовут Марио, и я знаю это только потому, что Лаура с ним разговаривает – и флиртует. Она думает, что он постоянно приходит в бар из-за нее, а я не хочу разрушать ее иллюзии.

И все же несмотря на то, что мне было очень неловко, я рада, что мне не приходиться видеться с Джудом. Он меня пугает. Не только из-за его желания отомстить, или способности избивать людей до полусмерти, не моргнув и глазом, или его жестокости на льду, о которой я постоянно слышу, но и из-за чего-то гораздо более тревожного.

Он обладает удивительной способностью видеть те части моей души, которые, как мне казалось, я тщательно прятала.

А прошлой ночью он сделал кое-что, что, вероятно, усугубило мои кошмары.

Он залез к нам в квартиру.

Я поняла это, когда делала последние записи в своем дневнике, где упомянула, что, возможно, смогу убедить Далию уехать отсюда или уеду сама, потому что у меня не хватит духу лишить ее стипендии, ради которой она так усердно трудилась.

В отличие от нее, я не особо переживаю из-за своей учебы и думаю о том, чтобы вообще бросить университет и продолжать работать неполный рабочий день, подрабатывая в разных местах одновременно.

Вчера вечером, после того как мы с Далией посмотрели Netflix и она легла спать, я открыла свой дневник.

И увидела это.

Стикер с аккуратным печатным почерком.

Забудь все бесполезные мысли о побеге. Не веди себя глупо и не заставляй меня показывать тебе, на что я действительно способен.

При виде него мое тело задрожало от волнения.

Он залез к нам в квартиру.

В первые ли?

Или, может, просто впервые дал о себе знать?

Но почему именно сейчас?

Его непредсказуемые поступки так сильно путают мне мысли, что я оглядываю квартиру в поисках его призрака, боясь, что Далия заметит что-то неладное или, что еще хуже, вмешается.

Потому что Джуд прав. Я понятия не имею, на что на самом деле способны такие богатые, привилегированные и жестокие люди, как он.

И не хочу это выяснять.

Позже той же ночью я возвращаюсь на работу после того, как провела весь день, вышивая одну из рубашек Далии и слушая аудиокнигу.

— Как обычно, — грубоватый голос Марио доносится до меня с другого конца стойки.

Лаура спешит подать ему пиво, ухмыляясь, пока он размеренно говорит. Он старше меня на несколько лет. Предполагаю, что ему, наверное, около тридцати?

Думаю, мне стоит предупредить Лауру, но когда я на днях намекнула, что ему нельзя доверять, она как-то странно на меня посмотрела.

Так что я держу эти мысли при себе.

Посетители в баре тихо переговариваются, стеклянные стаканы звенят о дерево, вдалеке раздается смех, заглушаемый тяжелой музыкой, доносящейся из колонок.

Под неоновой вывеской «РАЙ» собрались постояльцы, словно грешники, ищущие временного отпущения грехов.

Я работаю на автопилоте: разливаю напитки, вытираю столы и киваю в ответ на невнятные разговоры, которые не требуют вдумчивого слушания. Но потом… что-то меняется.

У меня по коже бегут мурашки, как будто воздух проткнули, а кислород постепенно густеет и темнеет.

Сначала я его не вижу. Но чувствую.

Как надвигающуюся бурю перед первой вспышкой молнии.

Входит Джуд, одетый во все черное, крепкий, как стена.

Нет, это предупреждение.

Угроза.

Низкое янтарное свечение ламп в баре падает на него, подчеркивая каждый изгиб, отбрасывая тени там, где их быть не должно. Его черная футболка облегает грудь, и я широко раскрываю глаза, увидев его полуобнаженные руки.

Целые рукава непонятных чернил.

Они выделяются, как следы войны, как язык, на котором говорят только монстры.

Он двигается так, словно это его место. Словно ему принадлежит здесь все.

И я ненавижу себя за то, что при виде него у меня сбивается пульс.

Что все мое тело напрягается, а чувства обостряются.

Я крепче сжимаю полотенце, впиваясь пальцами во влажную ткань и заставляя себя дышать.

Потому что его здесь быть не должно.

Он никогда не заходит внутрь.

Всегда стоит снаружи, прячется, как нечто слишком большое, слишком острое, слишком опасное, чтобы выйти на свет.

Но теперь он здесь.

Как будто действительно был у меня дома прошлой ночью.

Почему…?

Он садится рядом с Марио, но его присутствие ощущается совсем иначе. Там, где Марио сливается с фоном, Джуд изменяет всю атмосферу.

Его руки лежат на барной стойке, под рукавами татуировок перекатываются мускулы. Змеиная чешуя обвивает его предплечье, поднимаясь и сворачиваясь в кольца. Каждая чешуйка и изгиб прорисованы с такой точностью, что я почти чувствую их грубую текстуру под пальцами.

На его запястье нарисован череп с треснувшими костями и пустыми глазницами, как будто он слишком многое повидал, но все равно выжил. Покрытые шипами лозы пробираются сквозь щели, извиваясь между костями и тенью, как нечто живое, готовое укусить.

Джуд не смотрит на меня. По крайней мере, сначала. Он просто медленно и размеренно постукивает пальцами по стойке.

Затем произносит слова, от которых у меня по спине бегут мурашки и которые не должны звучать так сексуально.

— Двойную порцию бурбона. Без льда.

Его отстраненный, изучающий взгляд устремляется на меня, и мне кажется, что он видит меня насквозь, разбирает меня на части слой за слоем.

Я ненавижу себя за то, что Джуд заставляет меня чувствовать себя так.

Я полностью одета, но рядом с ним чувствую себя совершенно обнаженной.

С трудом сглатывая, мои пальцы дрожат, когда я беру стакан.

Нет никаких причин, чтобы у меня пересыхало в горле или учащался пульс.

Совершенно никаких.

Налив ему напиток, я подношу к нему стакан, и мои руки ведут себя увереннее, чем я сама. Его пальцы касаются моих, когда он тянется за стаканом.

На мгновение наши взгляды встречаются: мой – безумный, его – пристальный и неумолимый, как у мрачного жнеца, о котором я раньше мечтала.

При прикосновении его длинных грубых пальцев во мне вспыхивает что-то темное и древнее, и я отдергиваю руку, чувствуя, как по шее разливается жар.

Он слегка прищуривается, но я уже спешу к другому посетителю в другом конце бара.

Хоть я и провожу остаток смены, пытаясь не обращать на него внимания, я чувствую его присутствие.

Его взгляд.

Его внимание.

Это удушает.

Я на грани срыва, пытаясь понять, что, черт возьми, он собирается делать дальше.

Я нервничаю уже несколько недель и не думаю, что меня еще надолго хватит.

Качая головой, я решаю сосредоточиться на работе.

Поднос дрожит в моей руке, пока я пробираюсь между переполненными столиками, с привычной легкостью удерживая равновесие и думая на три шага вперед.

И тут меня резко шлепают по заднице.

Я замираю.

Поднос опасно кренится, жидкость проливается на мои пальцы. Резкий вдох обжигает горло, но я сдерживаю вскрик, давясь им, и хороню его там же, где и все подобные моменты.

Это не в первый раз и не в последний.

Меня охватывает знакомое чувство отвращения, но я выдавливаю из себя натянутую улыбку и отступаю, прежде чем он успевает меня схватить.

Все происходит слишком быстро.

В одну секунду я отхожу. В следующую – меня грубо отталкивают назад, и я теряю равновесие, а поднос выскальзывает из моих рук.

Мир покачивается.

Грохот бьющегося стекла разрывает тишину.

Пиво липкими каплями стекает по моим рукам, впитываясь в кожу, прежде чем я чувствую резкий запах алкоголя. Но не поэтому у меня перехватывает дыхание.

Не поэтому в баре на мгновение воцаряется тишина.

А из-за него.

Джуд больше не сидит за барной стойкой.

Теперь он поднимает за шиворот лысого грузного мужчину, который только что ударил меня.

И бьет его по лицу.

От удара раздается тошнотворный звук. Хруст, брызги крови. Мужчина едва успевает среагировать, как Джуд швыряет его на стол.

Дерево трещит под его весом, раскалываясь на две неровные половины. Его друзья вскакивают на ноги с широко раскрытыми глазами, словно не зная, стоит ли им броситься на его защиту или бежать.

Наверное, последнее.

Потому что его уже не остановить.

Джуд двигается как стихия, а не как человек или даже монстр – просто необузданная, неуправляемая сила. Он бьет. И бьет.

И бьет.

Как и в нашу первую «встречу», когда он избивал Дейва до тех пор, пока от него не осталось ничего, кроме крови и костей.

Взгляд его глаз сейчас такой же, как тогда.

Слепая ярость.

Никаких ограничений.

Никакой совести.

Марио преграждает путь остальным мужчинам, отталкивая их, как будто они ничего не значат, чтобы никто не помешал Джуду.

Мне нужно уйти. Нужно сбежать.

В подсобку, спрятать лицо, сделать вид, что ничего не произошло.

Как я всегда и делаю.

Но по какой-то глупой, безрассудной причине я пробираюсь сквозь хаос, сквозь крики людей, сквозь грохот пивных кружек по дереву, пока толпа скандирует:

— Бей! Бей! Бей!

А потом делаю то, чего не должна была.

Я прикасаюсь к нему.

Робко кладу руку на его татуированную.

Его мышцы напрягаются под моими пальцами, становясь твердыми, как стальные канаты. Он все еще держит полубессознательного мужчину за воротник, костяшки его пальцев в крови, но от моего прикосновения он оборачивается и поднимает кулак.

У меня перехватывает дыхание, и я отшатываюсь, моя рука горит в том месте, где я до него дотронулась, как будто его ярость заразительна.

Его зрачки расширены, радужная оболочка утопает в двух темных озерах.

Насилие.

Ярость.

Он всегда как будто балансирует на грани чего-то нечеловеческого.

Но затем, на мгновение, когда его взгляд встречается с моим, в нем мелькает узнавание, и его кулак замирает в воздухе.

— Пожалуйста, остановись, — мой голос звучит тише, чем хаос вокруг нас, но он его слышит.

Потому что его взгляд опускается к моим губам, которые бесконтрольно дрожат, не выдерживая его внимания, словно он умеет по ним читать.

То, как он смотрит на меня с такой спокойной решимостью, вызывает у меня тревогу, глубокий дискомфорт, пронизанный невидимой нитью, которую я не могу оборвать.

Он приходит в себя.

Или, может, просто решает, что этот человек не стоит его потраченных сил.

Потому что Джуд позволяет охраннику увести лысого парня.

Затем одним небрежным движением достает из джинсов пачку денег и бросает ее менеджеру.

— За причиненный ущерб.

И вот так просто разворачивается и уходит.

Марио следует за ним, не говоря ни слова.

Я делаю судорожный вдох и сжимаю татуировку на запястье, чувствуя, как подкашиваются колени.

К концу моей смены я чувствую себя так, будто меня вымыли, отжали и повесили сушиться. У меня болит все – спина, ноги, голова.

И все, чего я хочу, – это свернуться калачиком на диване и заснуть под аудиокнигу.

Я выхожу из «РАЯ» с рюкзаком, перекинутым через больное плечо, и разминаю его, уже мечтая о тейпах, грелке и благословенном забвении сна⁠…

Мои глаза расширяются, а кулак, которым я растираю плечо, замирает.

Потому что Джуд не ушел.

Он все еще здесь.

Одетый с головы до ног в черное, он прислонился к своему мотоциклу, скрестив ноги в лодыжках. Его кожаная куртка и перчатки излучают тихую угрозу, пока он неторопливыми движениями возится со своим шлемом.

Уличный фонарь над головой мигает, освещая тень на его подбородке и плотно сжатые губы.

Интересно, он когда-нибудь улыбается.

Нет.

Мне должно быть все равно, улыбается мой сталкер или нет.

Я опускаю голову и ускоряю шаг в противоположном направлении.

Через долю секунды передо мной вырастает огромная тень.

У меня внутри все сжимается, когда я вижу тяжелые ботинки и темные джинсы.

— Ты едешь со мной.

Мои пальцы инстинктивно сжимаются на запястье, поглаживая татуировку.

— Почему…

— Я здесь, — его голос низкий, ровный и совершенно лишенный терпения. — Смотри на меня, когда разговариваешь со мной.

Я поднимаю голову, чувствуя, как бешено колотится мое сердце.

— Я бы предпочла никуда с тобой не ехать.

— Плевать я хотел на твои предпочтения.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он надевает шлем мне на голову.

— Садись на мотоцикл, Вайолет. Впереди нас ждет долгая ночь.