Сладкий яд

Глава 8

Вайолет

— Не заставляй меня повторять.

От грубого тона Джуда по моей коже бегут мурашки.

Тяжелый шлем на моей голове пахнет им – кожей, деревом и неминуемой опасностью. От этого запаха становится душно, но я все равно оглядываюсь по сторонам в поисках кого-нибудь.

Кто сможет меня спасти.

— Вайолет.

Я замираю и перевожу взгляд на него. Он уже сидит на этом монстре-мотоцикле, расставив ноги и держась за руль руками в перчатках. На нем надет шлем, так что я не вижу его лица, но по легкому наклону головы понимаю, что он смотрит на меня, как на надоедливое насекомое у него под ботинком.

Несмотря на то, что мое сердце громко колотится, я поднимаю голову.

— Я не хочу.

— Думаешь, мне есть дело до того, чего ты хочешь?

— Нет, но…

— Если ты не сядешь на мой мотоцикл, я развернусь, поеду к тебе домой и навещу твою сестру. Посмотрим, пожалеешь ли ты к тому времени о своем решении.

Я напрягаюсь, в голове снова и снова проигрываются кошмар прошлой ночи и мамины слова о том, что она убьет любого, кто меня полюбит.

— Не смей, — шепчу я, сжимая руки в кулаки.

Он еще сильнее наклоняет голову в сторону, его властный взгляд скользит по моим рукам, прежде чем он снова смотрит мне в лицо.

— Это была угроза? Ты на такое способна?

— Не приближайся к Далии.

— Зависит от твоего послушания. Или его отсутствия.

Я разжимаю кулаки и неохотно сажусь на мотоцикл. Мне требуется несколько секунд, чтобы устроиться позади него.

Я хватаюсь за заднюю часть мотоцикла обеими руками, пока он крутится подо мной, вибрируя в моих ноющих мышцах. Я стараюсь не прислоняться к нему слишком близко и не прикасаться.

Когда мы касаемся друг друга, не происходит ничего хорошего.

— Куда мы едем?

Тишина.

Вместо этого он переключает передачу, затем останавливается, и я прижимаюсь к его спине, хватаясь обеими руками за его кожаную куртку на талии, чтобы сохранить равновесие.

Я уже хотела снова отстраниться, но он набирает скорость, и сила притяжения не позволяет мне пошевелиться.

Мое сердце бешено колотится, пока он разгоняется, и все вокруг превращается в размытое пятно из света, лиц и гнилого города.

Я поднимаю голову, и когда воздух обдает меня со всех сторон, я чувствую его резкий запах. Я все сильнее впиваюсь пальцами в его бока, пока не чувствую каждый изгиб его мышц, каждый контур и каждую сильную линию.

Этот мужчина сложен как оружие, и он это знает.

— Не мог бы ты ехать медленнее? — пытаюсь я перекричать ветер.

— Зачем? Испугалась? — он едет быстрее, лавируя между машинами, и я зажмуриваюсь, когда гравитация прижимает мою голову к его спине.

Несмотря на то, что нас разделяет мой шлем, я чувствую, какой он напряженный и скованный.

Как и все в нем.

И все же чувствую его тепло и вдыхаю исходящий от него мужской аромат, который будоражит мои чувства.

— Пока что рано. У тебя будет еще много возможностей для этого.

Он едет еще быстрее, словно проверяя мои границы.

Проверяя, как долго я продержусь, прежде чем упаду.

Я половину времени сижу с закрытыми глазами, боясь, что мы разобьемся или что он сбросит нас с обрыва.

В своих мрачных мыслях я не замечаю, как мы выезжаем из Стантонвилля, и понимаю, что мы в Грейстоун-Ридже, только когда вижу вывеску между величественными памятниками в виде ангелов и лошадей в центре города.

Я ослеплена огнями, шикарными ресторанами и полным отсутствием… ну, постоянного запаха гнили, витающего на улицах Стантонвилля.

Мощеные тротуары и яркие вывески навевают на меня смутные воспоминания, как будто я начинаю читать сказку или погружаюсь в далекую фантазию.

Далия всегда говорила, что нам стоит приезжать сюда, чтобы посмотреть фильм и поужинать, но я отказывалась. Не только потому, что это дорого, но и потому, что мне не нравится видеть мир, к которому я никогда не смогу принадлежать.

Как будто это мечта, которая никогда не сбудется. Я лучше останусь там, где мое место, – в Стантонвилле.

Мы слишком быстро покидаем центр города, когда Джуд несколько раз сворачивает.

Он останавливается на подъездной дорожке к дому на пригородной улице. Дом расположен на холме, – выше всех остальных.

Мои губы приоткрываются, когда я вижу отсюда остальную часть города, его сверкающие огни завораживают, как сцена из фильма. Воздух пахнет соснами и природой, благодаря высоким деревьям, растущим по соседству.

— Ты долго еще собираешься меня обнимать?

Я вздрагиваю от грубого голоса Джуда, отпускаю его и спрыгиваю с мотоцикла.

— Я просто пыталась выжить. Ты водишь как сумасшедший.

Мои ноги подкашиваются, когда я касаюсь земли, – наверное, из-за того, что во время этой безумной поездки мой организм был переполнен адреналином.

— Сумасшедший, да? — он возвышается надо мной, угрожающе глядя сверху вниз.

Я опускаю глаза и начинаю снимать шлем.

— Я не хотела оскорблять тебя.

— Еще как хотела, — он отталкивает мою руку перчаткой, когда видит, что я сопротивляюсь, снимает шлем и кладет его на мотоцикл.

Затем его ладонь скользит по моей шее, и кожаная перчатка обжигает кожу, хотя он и не прикасается ко мне напрямую.

Я не должна так реагировать на его прикосновения.

Или на его перчатку.

У меня не должно быть такой реакции в принципе на чьи-либо прикосновения.

Он запускает пальцы в мои волосы и откидывает мою голову назад, а затем его губы касаются моих.

Едва ощутимо.

Как обещание – или угроза.

Его губы мягче, чем кажутся, слишком полные и всепоглощающие. Умоляющие, головокружительные.

И я снова замираю, мои губы дрожат под его губами, и меня захватывают незнакомые ощущения.

Притяжение.

Жар.

Я занималась сексом, но он не был таким опьяняющим, как его губы, едва касающиеся моих.

Нет.

Я прихожу в себя и отстраняюсь, проводя ладонью по дрожащим губам.

— Ч-что, черт возьми, ты творишь?

— Еще раз отвернешься от меня, и я тебя поцелую. И чем больше ты будешь потакать этой отвратительной привычке, тем хуже будет.

— Ты… не посмеешь.

— Попробуй и узнаешь, как далеко я смогу зайти.

— Ты сошел с ума.

Я опускаю руку, и его карие глаза скользят по моим губам, темнеют, проникают сквозь одежду, кожу, кости.

Он… опасен.

Почему я так на него реагирую?

Я никогда не была любительницей физических прикосновений или секса. Черт, я избегала их как чумы и поддалась давлению сверстников только в университете, потому что, по-видимому, если ты остаешься девственницей после восемнадцати, общество считает тебя чудачкой, а однокурсники смотрят с жалостью.

Те несколько раз, когда я позволила парням из братства трахнуть меня, оказались полным разочарованием.

Нет.

Честно сказать, мне абсолютно не понравилось.

Меня раздели, трогали в интимных местах, и я чувствовала себя уродливой.

Я страдала дисморфофобией², как бы меня ни хвалили и ни говорили, какая я «стройная».

Не помогало и то, что я вспоминала звуки, которые слышала, когда маму трахали, а меня запирали в шкафу.

Всякий раз, когда парни тяжело дышали, рычали или стонали, я вспоминала только мужчин из жизни моей мамы.

В последний раз, когда занималась сексом, я даже зажала уши руками, потому что слышала того мужчину, который любил бить мою маму и оставлять ее потом истекать кровью.

Потому что от парня, с которым я занималась сексом, пахло так же, как от него, – дешевым одеколоном и крепким табаком.

Я даже начала напевать, как делала это раньше, когда в полумраке рисовала наброски в дневник, чтобы заглушить эти звуки.

Излишне говорить, что парень назвал меня странной за то, что я испортила ему настроение, и убежал, как будто у него задница была вся в огне.

А я просто лежала в постели, смотрела в потолок и смеялась, но потом начала плакать, потому что так же вела себя и моя мама после их ухода.

Потом меня стошнило. Что обычно и происходит после секса, а поскольку я почти не получаю от него удовольствия, то после случая со «странной» я вообще перестала им заниматься, решив не испытывать судьбу.

Так почему же, будучи убежденной противницей секса, я почувствовала что-то подобное, когда мои губы коснулись губ моего сталкера?

Не знаю, что это было, но это чувство отличалось от моего обычного отвращения, и у меня точно не встал ком в горле.

— Иди за мной, — слова Джуда вырывают меня из раздумий, и мне ничего не остается, кроме как потащиться за ним к дому.

Ему не нужно говорить «иначе…», чтобы я поняла, что от моих действий зависит судьба Далии.

Хотя мне почти плевать на свою жизнь, Далия – единственный человек, который когда-либо заботился обо мне, любил меня и давал почувствовать, что я важна. Я бы никогда не позволила Джуду или кому-то еще причинить ей боль.

Никогда.

Что бы мне ни пришлось пережить.

Я осторожно следую за ним в дом и поправляю очки.

В воздухе пахнет чем-то чистым и дорогим, а от стен исходит слабый запах мускуса и одеколона.

Прихожая переходит в просторную гостиную, где теплое освещение падает на полированный деревянный пол, ведущий к белоснежной лестнице, которая исчезает в темноте.

Здесь красиво, но странно.

Я представляла себе совсем другой особняк или пентхаус, в котором мог бы жить кто-то вроде Джуда. Два этажа, элегантные и современные, как будто сошедшие со страниц журнала. Приглушенные серые и черные тона, мягкое рассеянное освещение, которое не режет глаз, и мебель, которая выглядит так, будто находится в элитном выставочном зале.

И все же… когда я оглядываюсь по сторонам, у меня в груди все сжимается от тревоги.

Что-то не так.

Дом слишком стерильный и идеальный, как будто здесь никто не живет.

Как будто его построили намеренно, но с тех пор к нему ни разу не притрагивались.

Мои шаги слишком громкие, когда я плетусь за Джудом, крепче сжимая лямки рюкзака. С каждым вздохом густая тишина давит мне на ребра.

Не знаю, делает ли он это специально, но Джуд умеет использовать тишину, чтобы заставить меня чувствовать себя неловко.

Не помогает и то, что с домом явно что-то не так. Здесь нет ни стойкого запаха домашней еды, ни обшарпанной мебели. Просто… пусто.

Мы идем в гостиную, и я осматриваюсь: диван угольно-черного цвета, стеклянный журнальный столик и огромный телевизор с плоским экраном, закрепленный на стене.

Все идеально, ни одна подушка не сдвинута с места, на полу ни единой отметины, ни намека на мужчину, который завладел моей жизнью.

И моим рассудком.

Безмолвные, размеренные шаги Джуда – моя единственная связь с реальностью. Он снимает кожаную куртку и бросает ее на стул. Его футболка натянулась на спине, чернила стекают по рукам, тени оживляют символы и рисунки.

Он поворачивается ко мне, и я замираю, покачиваясь на месте, а затем опускаю взгляд. Я вижу его ботинки и резко поднимаю голову, прикрывая рот ладонью.

Я определенно не хочу давать этому придурку повод снова меня поцеловать.

Его губы едва заметно дергаются, когда он бросает взгляд на диван.

Садись.

Без слов. Просто одно движение.

Я медлю, крепче сжимая рюкзак, затем опускаю плечи и сажусь. На самый край.

Все еще сжимая лямки.

Джуд не присоединяется ко мне, а просто стоит передо мной, словно стена. Он и так высокий, когда я стою в полный рост, но сейчас выглядит в десять раз устрашающе.

— И что теперь? — спрашиваю я, не забывая смотреть на него.

Он не отвечает, просто продолжает смотреть на меня, слегка прищурившись, словно пытается понять, о чем я думаю.

— Ты ведь не просто так привез меня сюда, верно? Чем быстрее мы все обсудим, тем лучше.

Джуд склоняет голову набок.

— Спешишь вернуться к своей ничем не примечательной жизни?

— Да, вообще-то. Она может быть ничем не примечательной, но она моя, и я ею довольна.

— Настолько, что раз в два дня пишешь о том, как часто думала о смерти?

У меня пересыхает в горле, эмоции берут верх.

— Ты не имел права читать мой дневник.

— Думаю, мы уже выяснили, что мне плевать, что ты думаешь.

— Хорошо, — я вздыхаю, чувствуя себя измотанной от одного лишь взгляда в его бесчувственные глаза. — Можешь объяснить, зачем я здесь? Я устала и не отказалась бы немного поспать перед завтрашними занятиями, так что, если ты не против…

Я начинаю вставать, но его взгляд приковывает меня к месту.

Наконец он оборачивается и включает телевизор.

— Сядь.

Прежде чем я успеваю спросить, что происходит, он достает телефон и обходит меня.

Я смотрю ему вслед, но он исчезает за углом.

Даже когда его нет рядом, я не чувствую себя расслабленной. Наоборот, мои плечи напряжены, пока я смотрю на экран. Я не в настроении смотреть телевиз…

Мои губы приоткрываются.

Сцена, разворачивающаяся передо мной, мне уже знакома.

Видео обрезано, переведено в вертикальный режим, и на нем видны только два человека.

Мужчина и женщина, которых я не забуду до конца своих дней.

Я тяжело дышу, пока мужчина наносит женщине удар.

Затем снова.

И снова.

И снова.

Ее кровь растекается по тротуару, по ее красивому бело-желтому сарафану, по светлым волосам, а глаза становятся безжизненными.

К горлу подступает желчь, а сердце едва не вырывается из груди, но я застываю на месте. Как и в тот раз, когда увидела эту же сцену прямо перед собой.

И как и тогда, в моей голове звучат мамины слова.

— Не лезь, маленькая сучка.

— Думаешь, кому-то нужна помощь такой уродливой шлюхи, как ты?

— Кем ты себя возомнила?

— Бесполезная.

— Бесполезная.

— Чертовски бесполезная.

По моим щекам текут слезы, пальцы дрожат, все тело трясется так сильно, что я начинаю задыхаться.

И тут я слышу это.

Приглушенный стон боли.

Вздох.

Удар.

Звук доносится не из телевизора, потому что видео без звука, а женщина, Сьюзи Каллахан, лежит в луже собственной крови, и ее пустые глаза смотрят в никуда.

Нет, звуки доносятся откуда-то ближе.

Из дома.

Я думаю о том, чтобы уйти, может… может быть, вызвать полицию.

Но полиция не спасла Сьюзи, когда я звонила им в тот день. С тех пор я сожалею о своей трусости и о том, что позволила маминому голосу парализовать меня.

Я расплачиваюсь за свое молчание тем, что мне назначили жнеца смерти в лице Джуда.

Так что я больше никогда не буду просто смотреть.

С трудом удерживаясь на ногах, я бросаю последний взгляд на Сьюзи, затем вытираю глаза и пытаюсь определить источник звуков.

Приглушенные стоны.

Нет, кажется, это крики.

Ноги все еще дрожат, когда я спускаюсь по лестнице и слегка подпрыгиваю, когда включается свет.

Черт. Я правда ненавижу подвалы. Я посмотрела достаточно документальных фильмов о реальных преступлениях, так что знаю, что именно там начинается самое интересное.

Я достаю телефон и сжимаю его крепче, когда громкость звуков увеличивается.

Я прохожу мимо открытой двери и останавливаюсь.

Крупный светловолосый мужчина с выпученными глазами привязан к стулу посреди стерильного подвального помещения. Стены белые, за стулом стоит металлический шкаф.

Его рот заклеен серебристым скотчем, рубашка и брюки местами порваны, из многочисленных ран сочится кровь. Хуже всего выглядят его босые ноги, к которым прилипли грязь и листья, смешанные с засохшей кровью.

— М-м-м! — кричит он, раскачиваясь в кресле, когда видит меня.

Я бросаюсь к нему, едва переставляя ноги, и пытаюсь медленно снять скотч.

— Вы в порядке?

— А что, по мне не видно, тупая ты сучка! — рычит он. — Развяжи меня, пока этот больной ублюдок не вернулся.

— О, да, хорошо, — тяжело дыша, я подхожу к нему сзади и начинаю развязывать тугие узлы. — Кто это с вами сделал?

— Кто же еще? Это тот чертов сумасшедший придурок!

— Д-Джуд?

— Я не знаю его имени. Хватит болтать, и поторопись, черт возьми!

— Это не простые узлы. Их трудно развязать.

— Бесполезная тупая сучка.

Я развязываю веревку.

— Если вы продолжите на меня кричать, я не буду вам помогать.

— Ты… — он глубоко вздыхает. — Извини, ладно? Я в ужасном стрессе из-за того, что этот ублюдок преследовал меня со своими друзьями, а потом накачал наркотиками. Я просто хочу вернуться домой, так что помоги мне, ладно?

Вздохнув, я начинаю быстрее развязывать веревки. Люди могут вести себя неадекватно, когда испытывают сильный стресс, так что я его не виню.

Что еще важнее, я все время думаю о том, почему Джуд и «его друзья» преследовали этого мужчину.

Как только его руки освобождаются, он помогает мне развязать и его ноги.

Избавившись ото всех веревок, он, пошатываясь, направляется к выходу, но в дверях появляется тень.

Крупная, внушительная, с ножом в руке, который блестит на свету.

Я замираю, и мужчина тоже.

— Не так быстро, — Джуд смотрит на него с привычной отстраненностью.

— Черт! Просто отпусти меня, больной ты ублюдок.

— Без проблем, — Джуд переводит взгляд с мужчины на меня. — Но только один из вас выйдет отсюда живым.

Я делаю шаг назад.

— Пожалуйста, не делай этого…

— Ее! — кричит мужчина. — Убей эту тупую сучку, а не меня.

Я сглатываю, и у меня сжимается сердце. Вот так и помогай людям.

— А ты что думаешь? — спрашивает меня Джуд, склонив голову набок. — Станешь святой и пожертвуешь своей жизнью ради этого ничтожества? Тебе это может показаться даже заманчивым.

Я опускаю взгляд и шепчу:

— Смерть меня не пугает.

— Но я тебя пугаю, и я уже решил, что ты не отделаешься легким испугом.

Я ахаю, когда Джуд хватает мужчину, который пытался протиснуться мимо него, разворачивает его и, глядя мне в глаза, перерезает ему горло.