Сладкий яд

Глава 26

Вайолет

— Думаешь, ты заслуживаешь покоя после того, как разрушила мою жизнь, никчемный кусок дерьма?

Я резко вскакиваю, тяжело дыша, и мои конечности начинают бесконтрольно дрожать.

Все кончено.

Мамино лицо с выступающими скулами и ненавистью в глазах было всего лишь сном.

И этот сон закончился.

Я двигаюсь, и все мое тело пронзает боль, но больше всего болит задница и опухшая киска.

В памяти всплывают воспоминания о прошлой ночи.

Засада, шлепки и секс – много секса.

Я почти уверена, что мы занимались им несколько часов подряд и остановились только, когда я заснула в душе.

Наверное, он сам меня вымыл, одел в свою футболку и отнес в постель, потому что я не помню, как вышла из ванной, не говоря уже о том, как ложилась в постель.

Этот мужчина – машина. Казалось, ему все было мало. Будто он страдал от острой жажды, которую невозможно было утолить, и это почему-то меня возбуждало.

Все в нем меня возбуждало – начиная с того, как он не мог остановиться и снова возбудился почти сразу же после оргазма, заканчивая тем, как хотел трахнуть меня во всех возможных позах, шепча мне на ухо грязные словечки и называя меня хорошей девочкой.

Его хорошей девочкой.

Девочкой, которой ему все было мало.

Неудивительно, что я едва могу ходить. Мне даже приходится держаться за тумбочку, чтобы не упасть.

Черт.

Не думаю, что смогу сегодня пойти на занятия. Все тело болит и ноет. Я снимаю его футболку, и вижу, что мое тело все покрыто темно-фиолетовыми засосами.

Обычно мне не нравится смотреть на свое обнаженное тело, но я, кажется, не против, когда меня раздевает Джуд.

Я стою перед зеркалом в полный рост и изучаю отметины, которые он оставил на мне повсюду. На шее, ключицах, груди, бедрах и заднице – все мое тело покрыто засосами, отпечатками ладоней, укусов и пальцев.

Черт. Я выгляжу так, будто меня изнасиловали, но все равно краснею.

Потому что каждая отметина навевает воспоминания о том, как он прикасался ко мне. Грубо, непримиримо и неконтролируемо, но я чувствовала себя… обожаемой.

И он на самом деле не причинил мне боли. Он всегда замедлялся, когда мне становилось больно, что он мог понять лишь по одному моему взгляду.

Как будто мог прочитать, что я чувствую.

Это глупо.

Джуд видит во мне только орудие. Будь то месть или секс – я всего лишь инструмент.

В спальне его нет, вероятно, он ушел посреди ночи, как и в прошлый раз.

Я проверяю телефон, ни одного сообщения.

Я собираюсь с илами и плетусь в ванную. Не то чтобы я думала, что он останется или напишет, но у меня все равно сжимается сердце.

Так не должно быть.

Я никогда ничего не ждала от мужчин, с которыми спала, и всегда была ко всему готова. На самом деле я была даже рада, что некоторые из них больше не выходили со мной на связь. Некоторые говорили своим друзьям, что я как мертвая рыба и что даже у секс-куклы больше эмоций, чем у меня. Один парень сказал, что трахать меня было чертовски жутко, потому что у меня все время было каменное лицо.

Возможно, потому что я ничего не чувствовала?

Но прошлой ночью у меня точно было не каменное лицо. Только не когда Джуд заставил меня чувствовать его, а не видеть, грязно разговаривал со мной, хвалил и не мог насытиться мной.

Может, поэтому у меня такое чувство, что моя грудь вот-вот лопнет. Единственный мужчина, с которым мне когда-либо нравилось заниматься сексом, исчез, и я…

Я перестаю чистить зубы, мои глаза расширяются.

Нет. Я не могу быть разочарована или расстроена. Мне должно быть не все равно на него, чтобы испытывать такие эмоции, а Джуд Каллахан меня бы никогда не заинтересовал. Я не должна была позволять ему трахать меня, не говоря уже о том, чтобы получать от этого удовольствие.

Но почему-то я совсем забыла о кодовом слове. Оно просто вылетело у меня из головы.

Наверное, это все из-за дурацких гормонов. Точно.

Приведя себя в порядок и потратив много времени на то, чтобы надеть толстовку с капюшоном и джинсы, я беру телефон и замираю, увидев сообщение на экране.

Я спешу открыть его, но на душе становится пусто, когда я вижу, что оно не от Джуда.

НЕИЗВЕСТНЫЙ

Привет! Это тот самый единственный и неповторимый, мужчина и легенда, Престон. Я взял твой номер у Дейзи. Шучу, она мне сразу отказала, так что я воспользовался своими методами. В общем, не хочешь вместе потусоваться?

ВАЙОЛЕТ

Привет, Престон. Не понимаю, зачем тебе со мной тусоваться.

ПРЕСТОН

Потому что я куда лучший компаньон, чем Джуд и Дакота вместе взятые. И я определенно лучше в постели. Не то чтобы я предлагал тебе переспать, но на всякий случай выдвигаю это предложение на обсуждение.

ВАЙОЛЕТ

Я, пожалуй, вежливо откажусь. Но все равно спасибо.

ПРЕСТОН

Эй, только не надо так ранить мои чувства. Хотя бы подумай об этом. Увидимся в кампусе!

Я смотрю на его сообщение, пока иду в гостиную. Не знаю, почему Престон так настойчиво пытается сблизиться со мной, но я бы предпочла держаться подальше от всего, что связано с Джудом. Начиная с самого этого человека.

— С кем переписываешься?

Я врезаюсь в стену. В теплую, высокую и широкую стену.

Широко раскрываю глаза, телефон чуть не выпадает из моей руки, и я смотрю на Джуда. У меня болит шея от того, как сильно я вытягиваю ее, чтобы посмотреть на него, а он хватает меня за локоть, чтобы удержать на месте.

Он слишком красив в джинсах, черной футболке и с татуировками на руках.

— Ч-что ты здесь делаешь? — у меня пересыхает во рту, а в животе все сжимается, когда его пьянящий аромат пробуждает воспоминания о прошлой ночи.

— Приготовил тебе завтрак, — он указывает на стол, на котором стоят блинчики, яйца, тосты и три вида сока – апельсиновый, клубничный и зеленый. Кто пьет три вида сока на завтрак?

Джуд, судя по всему.

Я игнорирую трепет в груди и делаю шаг назад, а затем морщусь, потому что при каждом движении чувствую его внутри себя. И от того, что он никуда не ушел, тепло разливается у меня в груди.

— Зачем ты приготовил мне завтрак? — спрашиваю я.

— А почему нет? — он бросает сердитый взгляд на мой телефон. — И не меняй тему. С кем ты переписывалась?

— То есть теперь я не могу не с кем общаться, не спросив тебя?

Он слегка прищуривается.

— Желательно.

— Не говори глупостей, — я прохожу мимо него, в основном для того, чтобы не попасть в ловушку его пристального взгляда и не поддаваться реакции своего тела на этот взгляд. — Разве ты не должен быть на тренировке?

— Следишь за моим расписанием? — в его тоне слышится легкое удивление.

— Мне и не нужно. Ты и «Гадюки», можно сказать, в этом городе повсюду.

— Видимо, не настолько, раз ты до сих пор не пришла посмотреть на мою игру вживую. Тебе определенно стоит хотя бы раз прийти.

— И смотреть, как ты избиваешь людей? Нет уж, спасибо.

Он прищуривается, но ничего не говорит.

Я отодвигаю стул, и даже руки у меня болят, наверное, от того, что он крепко удерживал их у меня за спиной и трахал на краю кровати.

— Здесь слишком много еды. Я могла и сама все приготовить.

Джуд подходит к стулу напротив и смотрит на меня, склонив голову набок.

— Я решил, что ты будешь слишком слаба, чтобы нормально двигаться, не говоря уже о готовке.

— Это не… — я вздрагиваю, когда моя задница касается стула, и мне приходится схватиться за стол, чтобы не упасть.

— Ты что-то сказала? — в его голосе слышится веселье, и на лице появляется легкая улыбка.

Он слишком меня балует своими улыбками, и я никак не могу избавиться от мысли, что теперь он будет чащу мне улыбаться.

— И кто в этом виноват? — ворчу я. — Это ты не можешь заниматься сексом, как все нормальные люди.

— Мы оба не нормальные, сладкая. Ты это знаешь, твое тело это знает, и даже твой дневник, — он съедает половинку вареного яйца. — Прочитаю ли я в нем твои новые сексуальные фантазии после прошлой ночи?

Мои щеки пылают, но я намазываю тост маслом, делая вид, что не умираю от смущения.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— О твоих фантазиях, Вайолет. О тех, ради воплощения которых я прилагаю столько усилий. Разве я не заслуживаю признания?

— С чего бы?

Он замирает с чашкой кофе в руке.

— Что?

— С чего бы тебе прилагать столько усилий, чтобы воплотить мои фантазии в жизнь?

— С чего? А ты бы хотела, чтобы это был тот мужчина, о котором ты так мечтала? — его глаза темнеют, приобретая пугающий цвет, и я опускаю взгляд, боясь, что он увидит мои хаотичные эмоции, написанные на моем лице.

Его рука взметнулась в мою сторону, и я судорожно сглотнула, когда он встал и схватил меня за челюсть.

— Я же уже говорил тебе. Никто, кроме меня, не сможет удовлетворить эту киску. Ты моя, так что забудь об этих мужчинах из своих фантазий.

Чувство принадлежности пронзает меня до глубины души и струится по венам, но я все равно шепчу:

— Почему ты хочешь, чтобы я была твоей?

Он отпускает меня и садится.

— Как я уже сказала – потому, что твоя жизнь принадлежит мне.

— Не понимаю, как это связано, — я откусываю кусочек тоста. — То, что моя жизнь принадлежит тебе, не значит, что ты должен хотеть заниматься со мной сексом.

— Значит. Потому что ты принадлежишь мне целиком и полностью, — он делает глоток кофе, затем ставит чашку на стол. — Включая твои фантазии.

— Верно, — я усмехаюсь. — Снова заставишь кого-то следить за мной? Как Марио? — мой голос срывается на его имени, и я набиваю рот кусками тоста, чтобы унять дрожь.

— Нет, — он произносит это с твердостью, но я чувствую что-то еще. Какое-то напряжение, и теперь чувствую себя настоящим дерьмом.

Я знаю, что думала, будто это Джуд напал на нас, но это, очевидно, неправда. Далия сказала, что он постоянно навещает Марио, и даже сейчас я могу сказать, что он чувствует какую-то вину перед ним.

— Мне жаль Марио, — шепчу я. — Он в коме, потому что пытался защитить меня. Это все моя вина.

— Если мы играем в игру «кто виноват», то это изначально все моя вина. Я — его начальник и именно я поставил его в такое положение.

— Но из-за меня он…

— Хватит, Вайолет, — его голос гремит в тишине. — Если ты будешь винить себя и изображать мученицу, это не сделает тебя святой. Это лишь позволит хищникам охотиться на тебя.

— Хищникам вроде тебя? — спрашиваю я и тут же жалею об этом, потому что какого черта я говорю то, что думаю?

— Да, хищникам вроде меня, — он не выглядит обиженным, просто… принял это.

Я прочищаю горло.

— Как думаешь, он когда-нибудь очнется?

— Не знаю.

— А ты не можешь попросить Джулиана о помощи? Он, кажется, далеко продвинулся в разработке этого препарата.

Он прищуривается.

Я проглатываю кусочек самого божественного и пышного блинчика, который когда-либо ела.

— Что?

— Не упоминай Джулиана и не хвали его.

— Я его не хвалила. Он просто, как мне кажется, знал, что делает.

— Например, когда говорил тебе, что я пытался тебя убить?

Я хмурюсь.

— Как ты думаешь, зачем он это сделал?

— Чтобы ты еще больше меня боялась и согласилась на его предложение. Он любит загонять людей в угол, чтобы они выполняли его приказы.

— Он действительно хитер.

Он по-прежнему щурится, но ничего не говорит.

Я намазываю ему тост с маслом и джемом, и он секунду медлит, прежде чем взять его, будто ему никогда раньше не делали тостов.

Я так привыкла готовить для Далии, что даже не задумалась об этом.

— Ты с ним близок?

— А ты как думаешь?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю.

— Он зануда, который все контролирует.

— У тебя… есть еще братья или сестры?

— Нет. У моей матери было слишком много выкидышей.

Эти слова звучат как гром среди ясного неба, и я сглатываю, боясь вздохнуть.

— Прости.

— Это не твоя вина. Почему ты извиняешься?

— Я просто… я понимаю, что тебе, должно быть, было тяжело.

— Да. Она долго страдала, но все равно делала все возможное и обращалась ко всем врачам, чтобы забеременеть, — он замолкает, проглатывая тост. — Тринадцать.

— Что?

— Столько у нее было выкидышей.

— Ох. Как часто она была беременна?

— Практически на протяжении всей моей жизни. У нее была какая-то форма аутоиммунного заболевания. Она много раз безуспешно пыталась забеременеть с помощью ЭКО и отказывалась от суррогатного материнства. Судя по всему, до меня она тоже потеряла немало детей. После меня родился один мертвый ребенок. Трое умерли во втором триместре. Остальные выкидыши произошли на ранних сроках.

— Почему она все равно продолжала?

— Она очень сильно хотела девочку, — его губы слегка подрагивают. — Прес в детстве был похож на девчонку. Наверное, поэтому ей нравилось, когда он был рядом. Но…

— Но? — я наклоняюсь вперед и смотрю на его волосы, которые падают ему на лоб, скрывая шрам. Тот, что оставила ему мама.

— Но это тяжело сказалось на ее теле и психическом состоянии. Особенно из-за мертворожденного ребенка и выкидышей во втором триместре. Не помогало и то, что она пыталась забеременеть при первой же возможности, несмотря на предупреждения врачей, что это превращается в одержимость.

— И твой отец ничего с этим не делал?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Джулиан сказал, что он пытался ее остановить, но этот ублюдок – источник всего зла. Если бы он не женился на ней, у нее была бы совершенно нормальная жизнь.

— Но ты не можешь этого знать, — тихо говорю я. — Она могла столкнуться с подобной проблемой будучи в отношениях и с другим мужчиной.

— Возможно, но он точно не положительно влиял на ее состояние, — он замолкает, проводит рукой по лицу и отводит взгляд. — За год до этого у нее обнаружили рак матки, и ей нужна было сделать гистерэктомия³.

— О боже.

— У нее… случился нервный срыв, — голос Джуда становится тише, он смотрит на тост в своей руке. — Я никогда не видел ее такой сломленной и обезумевшей, как в тот день, когда ей назначили операцию. Она умоляла меня остановить их, но я не мог, потому что она бы умерла. Отец заставил их дать ей успокоительное и прооперировать. Когда она очнулась, то все время трогала свой живот и плакала. Она умерла не от рака, а через три месяца ее зарезали средь бела дня.

— Прости, — я вытираю слезы, которые наворачиваются на глаза. — Мне так жаль.

— Твои извинения не вернут ее, Вайолет.

— Знаю. Мне просто жаль, что тебе пришлось пройти через это. Наверное, тебе было очень тяжело расти, переживая последствия ее выкидышей, а затем и рака.

Он замолкает, глядя на меня так, словно никогда раньше не слышал этих слов.

Подождите. Не может быть. Джулиан или его отец никогда ему этого не говорили?

А его мама?

Она же дорожила своим единственным ребенком, который выжил, да?

— Ты и себя в этом убеждаешь? — спрашивает он.

— В чем?

— Что тебе было тяжело расти с матерью, которая только и делала, что унижала тебя и заставляла чувствовать себя ничтожеством?

— Моя мама была другой, — мои пальцы дрожат, когда я беру чашку. — Она была великолепной светской львицей, но беременность разрушила ее привычный образ жизни, и ей не на кого было положиться, поэтому ей пришлось торговать своим телом, чтобы прокормить меня.

— Разве ты в этом виновата? Ты сама решила родиться? Потому что будь это твой выбор, ты бы точно не выбрала стать дочерью испорченной, самовлюбленной женщины. Не оправдывай ее.

— Я ее и не оправдываю. Она поступила неправильно по отношению ко мне во многих отношениях, и я постепенно это понимаю, — например, что секс – бессмыслен, и мне не стоит из него к кому-то привязываться.

Прошлой ночью я впервые в жизни наслаждалась настоящим сексом, и у меня перед глазами не стояло видение моей матери, лежащей, как безжизненная кукла, пока в нее врезаются разные мужчины.

— Но? — он доливает мне апельсинового сока.

— Но она была моей единственной семьей, так что да, было больно, что единственный близкий тебе человек тебя не любит, — боже, зачем я вообще ему это рассказываю?

Возможно, потому что он рассказал о своей матери, и я увидела его человеческую сторону.

Или потому что мы впервые сели и нормально поговорили и мне почему-то комфортно рядом с ним.

Джуд крутит черное кольцо на указательном пальце, и его следующие слова будто ударяют меня под дых.

— Смысл от такой любви, даже если она исходит от единственного близкого тебе человека.