В ночь на 7-ое октября

Приостановив Чимина на выходе, я объявила ему, что завтра с утра не приду, и, выпустив всех остальных, застряла в проходе с Джином, оставшимся последним.

— Я хотел задержаться, — он стрельнул глазами назад. — Но там Хенсок сидит, и почему-то не уходит.

— Вот как… — я посторонилась, чтобы выпустить друга и вошла. Старик сидел всё там же, похлебывая самовольно налитый себе чай. Давненько я не общалась с ним, а он явно для этого здесь медлит. Я начала собирать посуду, не придавая значения его присутствию. Перенося стопками тарелки и чашки, я постепенно собрала их все, и не убранным держался лишь тот столик, за которым восседал настоятель. Я подошла к нему с подносом.

— Как у тебя дела, Хо? — отвлекся он от своих дум, косо на меня посмотрев.

— Спасибо, всё нормально…

— Ты не узнал, что тебе было нужно? — я покачала головой. — А я узнал, — он расплылся, убив меня наповал этим заявлением. Глотнув воздуха, я положила поднос на стол и плюхнулась напротив него.

— Что?! Как?!

— Да, бедный мальчик пришёл ко мне сам, покаялся, что совершил проступок — уходил в ночь Распахнутых врат и сказал, что, наверное, не заслуживает оставаться тут. Но я его простил и оставил, потому что он набрался храбрости признать вину. Он был честен.

— И кто же это?! — подскочила я, опять села.

— А я не скажу, — присосался к чашке вредный старикашка. Я стукнула кулаком по столешнице и, осознавая, что это всё значит, притихла, пригорюнившись.

— Так… я должна уйти теперь? — Мне стало страшно. Я не готова! Нет, только не сейчас. Я не хочу уходить!

— Нет, зачем же? Ты же ещё не узнала, что хотела.

— Но вы… послушайте, что вы творите? Зачем это всё? Я что, действительно, нужна вам, чтобы выпроводить отсюда Лео? Или соблазнить кого-то?

— Кто тебе сказал такое? — подался назад Хенсок, презрительно обдав мои подозрения скукожившейся гримасой.

— Зачем говорить? Вы ведете себя, как сводник. Думаете, это незаметно? — пошла на откровенность я.

— Ты сейчас очень похожа на свою бабушку, — тепло улыбнулся дедушка.

— Да откуда вам знать!.. Минуточку, — я замерла, успокоившись. — Вы знаете мою бабушку?

— Пришлось быть знакомым, — вернулся он к чаю. У меня не нашлось слов. Бабушка никогда не говорила о знакомствах с монахами. Я никогда не слышала от неё ни слова о Тигрином логе. А она была очень разговорчивой. Почему-то я сразу поняла, что речь идёт о матери моей матери, которая жила тут, а не о матери отца, которая жила в другой провинции.

— И… давно вы её знаете?

— Уже лет сорок, — Хенсок предался воспоминаниям, положив ладони на колени. — Когда я получил свой первый тан, я вышел на волю, так сказать и, разумеется, первым делом оказался в поселке внизу. Она встретилась мне в первый же день. Фактически, она была первой, кого я увидел вне стен монастыря. Никогда не забуду ту встречу. Знаешь, в молодости так много всего происходит, но в итоге, когда мы оборачиваемся, то понимаем, что значимых моментов было от силы десяток, — по его интонации, цвету потеплевших глаз, я стала догадываться о большем.

— Вы… были влюблены в мою бабушку?

— Был… и она в меня тоже, — Хенсок особым весельем, с печатью грусти, сдобрил свой рассказ. — Но я поставил долг превыше личной жизни. Я был лучшим учеником тогдашнего мастера. Мне все пророчили, что я должен стать учителем, а потом и настоятелем…

— Но вы же могли и сочетать это! — изумившись до глубины души открытию, затрясла я головой. — Я знаю о Хане! Вы имеете право заводить семью, разве нет?

— Имеем, — старик печально пожал плечами. — Но меня больше пяти лет не было в этих местах. Мне нужно было решать важные вопросы. Я уехал не предупредив. Я не мог сказать, куда и зачем уезжаю. Это запрещено по правилам, ради самих же людей, которых информация может поставить в опасное положение. А когда вернулся, она была замужем за твоим дедушкой. Да и… так, наверное, лучше. Ей не надо ждать меня месяцами, как супруге Хана, не надо волноваться и не спать ночами, как женам других… — Несмотря на удивление от узнаваемого, потрясшего меня до основ сознания, я ощущала себя обманутой до предела. Я считала себя привязанной к Лео, считала, что должна как-то влиять на него, всех адептов, оказывать исподтишка женское влияние, но это оказалось мифом. Я сама сочинила его, соткав выдумку из подозрений, а подозрения вызвались нездоровой мнительностью. Вот и всё. Никакой миссии у меня тут нет, никаких тайн и секретов древней цитадели, и я даже не вонхва.

— Так вы впустили меня… потому что поняли, чья я внучка?

— Я не мог отказать тебе. И, знаешь, когда я смотрю на тебя, то вспоминаю молодость.

— Вы больше не любили других женщин? — тихо спросила я.

— Никогда.

Столовая онемела, как пустой сосуд, заткнутый пробкой, внутри которого всё замерло. А снаружи продолжал стучать ливень, грохотать гром. Лампочки на потолке моргнули от перепада или потому, что ветер дернул провода. Всё стало каким-то тускло-желтым, землисто-деревянным. Да, я ещё не узнала то, что мне было нужно, но мой покой давно забрали совершенно другие вещи. Тот, кто первым меня поцеловал, казался мне месяц назад единственным в мире парнем, обратившим на меня внимание. А теперь был Джин. И даже Рэпмон. И необыкновенный Лео, о котором я не могу не думать, Шуга и Ви, о которых не могу не волноваться, и Чимин, с которым расставаться тоже не хотелось бы. Я хотела остаться здесь уже по другим причинам, нежели тем, что привели меня сюда.

— Значит, я не должна мотивировать Лео уходить? — ещё раз уточнила я. А вдруг Хенсок опять обманывает?

— Он и так уйдет, — спокойно ответил настоятель. Я вытаращила глаза. — Его друзья хотели уйти отсюда, поэтому он пропустил их вперед и остался, потому что был нужен здесь и сам уходить хотел меньше других. Нас было так мало, и потерять такого одаренного ученика, всё равно что окончательно умертвить монастырь. Без него всё пришло бы в окончательный упадок. Куда было старику с двумя взрослыми мужчинами справиться с такими владениями? Но теперь есть Джей-Хоуп, и столько адептов…

— Но он же не хочет уходить! — продолжала я о Лео.

— Чувство долга в Лео всегда было сильнее, чем собственные желания. Он сделает так, как надо, — Значит, от меня здесь вообще ничего не было нужно! Я просто туристка, случайно забравшаяся туда, куда экскурсий обычно не водят. Вернее, кое-какой прок от меня был: я кухарка, посудомойка, менеджер по уборке помещений. Всё как-то померкло, потеряло значимость. Я устало повесила нос.

— Я привыкла к здешним урокам, и влюбилась в занятия боевыми искусствами. Если бы я могла пробыть здесь подольше… — с другой стороны, без Лео мне тут будет неуютно. Не полная картина. Много друзей, Ви, Джин, Шуга, а без прежнего привратника Тигриный лог потеряет своё лицо, то, с которым я его узнала.

— К сожалению, ты не можешь стать монахиней и выучиться у нас, как другие. Это золотое правило: только мужчины.

— Я понимаю. Но никем другим я себя не мыслю, — опершись локтями на стол, я обхватила виски. — Я потеряла всякий интерес к школьным предметам, к химии, информатике… всё такая ерунда! Всё пустое, всё ненужное. У меня словно третий глаз открылся. Я вижу, что важно в жизни, а что служит её прожиганию, трате времени вслепую.

— Я смогу дать тебе рекомендательное письмо, если ты, в правду, этого хочешь, — Я одухотворенно посмотрела на Хенсока. Он улыбнулся и кивнул. — Один из моих бывших учеников… он был дружен с мастером Ли, они почти ровесники. Так вот, он занимает хорошую должность в Сеуле. Если ты хочешь, ты можешь поступить в полицейскую академию, тебя возьмут. У них постоянные тренировки, стрельбы, слеты и занятия спортом. Если это то, чего ты хочешь, то ты продолжишь совершенствоваться…

— И кем я буду? Патрульным? — нахмурилась я. Перспектива-то неплохая, избавляющая от зубрежки точных наук, но быть скучным копом? Пф!

— Если хорошо себя проявишь, то пойдёшь в спецотдел, борьба с преступным миром, — я оживилась. Всё-таки я была права! Вот куда деваются ребята отсюда. У них там уже заготовлены места. Они становятся борцами за добро, работают на государство. И я буду вместе с ними! О да, кажется, именно этого я и хочу, сомнений почти не осталось.

— Я… я буду благодарна, если вы поможете мне с этим. Но моя подготовка пока не на должном уровне…

— У тебя ещё два месяца. Учись, занимайся, готовься, — Хенсок поднялся, поставив свою чашку на мой поднос.

— Учитель, — он не двинулся, ожидая моих вопросов. — Лео сказал, что у него было много сестер… ему ведь есть, куда пойти отсюда? Его ждет семья?

— Надо же, — настоятель сел обратно. — Он никогда никому не говорил о том, что у него было до Тигриного лога. Он рассказал о своём детстве один-единственный раз, мне. После года пребывания здесь в абсолютном молчании, — я почувствовала некую гордость за то, что сумела из него вытянуть это. Или за то, что он осмелился мне добровольно сказать что-то сам. — Хотя, возможно, он сообщал о чем-то Хонбину. Он же его лучший друг.

— Так что с его семьёй? — настаивала я, ощутив в себе какой-то странный шик, привнесенный извне, как когда товар дорожает не по собственной ценности, а благодаря добротной рекламе. Спасибо бабушке за хорошие связи, оказывается, сама по себе я ничего не стоила. Только при её помощи я пробралась в мужской монастырь, но это укрепило меня настолько, что мне прощались многие недочеты. — Клянусь, я не расскажу Лео, что знаю о нем что-то.

— То, что у него есть, можно назвать никем, — Хенсок посмотрел мне в глаза, следя за реакцией. — Я не должен открывать чужие тайны души, но, думаю, это будет на пользу вам обоим, если ты не подашь вида, что всё знаешь, — Я собралась с духом, торжествуя, что меня запускают в круг доверия. И я докажу, что заслуживаю этого. — Лео родился и вырос в публичном доме. То, что он называет сестрами — работницы этого заведения.

Я полетела вниз с торжественного трона, на который взгромоздилась. Он треснул подо мной, треснул и пол под ним, треснуло что-то во мне, не ожидавшей узнать что-то такое… что-то, одной фразой облившее меня грязью, которая никак не роднилась с Лео, этим ангелом во плоти, чистейшим существом из всех, которых я знала. И дальше, весь рассказ Хенсока вырастал театральными декорациями, представал передо мной сюжетом, прорисованным в деталях, а не словами. Я не слышала повествовательного голоса старика, я видела, будто вживую, маленького мальчика, от которого одна из проституток не смогла избавиться абортом, поэтому он появился на свет. Никому не нужный, мешающий, лишний. Но даже у шлюх бывают чувства, и она не отдала его в детский дом, оставив при себе. Которая из них была его матерью — Лео так и не узнал. Ребенок снижает стоимость услуг, ведь по нему видно, что она уже не молода, что далеко не свежа. Их было несколько, постоянно живущих в этом борделе, где не было места мальчику, и ему приходилось обитать то на кухне, со старой кухаркой, то ютиться на улице, если было тепло. С самых малых лет, когда он мог стоять, только держась за бортик детской кроватки, он понял, что ему нельзя плакать. Потому что когда он плакал и звал кого-нибудь, вносилась содержательница публичного дома и выносила кроватку на улицу, в любую погоду, чтобы он не пугал клиентов своим плачем. Поняв, что слёзы приводят к тому, что он оказывается на холоде, под дождем или под палящим солнцем, Лео разучился плакать и звать маму. Да и вообще, это слово он быстро потерял из лексикона. Наверное, он забыл его, едва научившись произносить.

Та же содержательница борделя, когда он подрос (лет до пяти — это уже посчиталось достаточным для относительной самостоятельности!), решила, что он должен как-то отрабатывать своё пропитание. Он стал убираться, помогать на кухне. По мере взросления обязанности прирастали. Он отправлялся в магазин, приносил продукты. Его посылали в аптеку за презервативами и, поскольку все аптекарши улицы знали сиротливого ребенка, всё свободное время бегавшего с собаками и кошками по району, а иногда и спавшего с ними где-нибудь на траве, то их ему продавали. Его отправляли за тампонами и противозачаточными. Он делал всё, чтобы не кричала полная и вечно злая от недомоганий начальница его сестер. Сестры относились к нему хорошо. Некоторые были особенно ласковы и могли повозиться с ним, когда не были заняты. Но что такое жизнь проституток? До рассвета они обслуживают клиентов, пируя с ними, а потом спят до полудня. После полудня у них болит голова, и они пытаются прийти в себя к ночи. Сколько раз Лео звали принести вина прямо на эти попойки, превращавшиеся в оргии! И он видел то, чего не должен видеть ребенок его возраста. Ему было страшно, неприятно, противно и гадко, а потом… потом он привык и смирился и, заходя в зал, где размякшие и хмельные клиенты тискали шлюх, проходил до стола, ставил новую бутылку и уходил, стараясь не поднимать глаз. Выпившие мужчины часто смеялись над ним, что он затесался в такое место, что мальчишка, наверное, хотел бы и сам попробовать утех? Но чем больше таких вопросов и насмешек было, тем дальше хотелось ему бежать. Интуитивно он догадывался, что кто-то, одна из этих полуголых женщин с раскрасневшимся лицом, его мать. Но когда один заядлый посетитель, коммерсант, поинтересовался, уж не сын ли это чей, все дружно захохотали, отнекиваясь, выставляя невозможным подобный факт. Иногда, когда он попадался под ноги агрессивным клиентам, его били, могли дать оплеуху, если он вошел убраться в комнату, когда оттуда ещё не ушли. Чтобы угождать своим дарителям, несущим деньги, проститутки смеялись, не пытаясь защищать ребенка, и только в их глазах мелькала бездеятельная жалость. Лео терпел и всё понимал.

А потом к ним заглянул директор цирка и, обслуженный сполна, выйдя покурить на крыльцо, заметил, как мальчик играет с собакой — своим лучшим другом, и та его беспрекословно слушается. Попросив показать что-нибудь ещё, он обнаружил, что ребенок находит общий язык с животными и их даже не нужно дрессировать. Моментально сообразив, какие это несет выгоды, мужчина просчитал в мозгу все подробности удивительных номеров с различными тварями божьими и, не оттягивая, пошел к содержательнице и выкупил у неё за неплохие деньги юного даровитого актера. Лео было почти десять, когда он покинул место, в котором родился. Провожая его, работницы самой древней в мире профессии желали ему удачи и считали, что он добьётся успеха, и его ждет лучшая жизнь.

Но лучшей жизни не вышло. Циркач-предприниматель вовсе не собирался тратиться на приемыша, на котором хотел только зарабатывать. Лео спал в клетках с хищниками, заодно убирал и вычищал их — и зверей и клетки. На арене он творил чудеса, смело гладя львов, заставляя птиц кружиться вокруг и садиться ему на руки, змеи ползали по нужным путям, а пудели и дворняги танцевали вместе с ним то, что он показывал. Шоу приносило отличный доход, из которого Лео причитались завтрак, обед и ужин. Никто не давал ему ни воны. За два года он с этой цирковой труппой объехал всю страну, не сильно изменив своё существование по сравнению с тем, что было прежде. Но он уже не был совсем несмышленым младенцем, поэтому, когда однажды о чем-то попросил директора — Лео и сам не помнит, чего он хотел, выходного или немного денег? — тот наорал на него, обозвав нахаленком и куда более грубыми словами. А когда попытался поднять руку на мальчика, на него бросилась собака, самая старая и любимая собака Лео. Отбив своего человеческого друга, она поплатилась жизнью. Разгневанный директор достал пистолет (у типов, хоть как-то связанных с бизнесом, удивительным образом появляется оружие, даже если в нем нет надобности) и застрелил пса на месте за то, что тот его хорошенько искусал. Посмотрев на это и не успев ничего сделать, Лео по-прежнему не заплакал и только спросил:

— Как вы могли убить её?

— А что я, буддист что ли, чтобы не сметь этого сделать? — хмыкнув, он ушел.

Той же ночью похоронив верного друга за вагонами цирка, Лео молча ушел из него, спрашивая прохожих, где живут буддисты, которые не убивают животных. Не зная, кто это такие, они казались ему самыми лучшими на свете людьми, добрыми, благородными. Место обитания буддистов виделось ему раем земным. Бредя день за днем, и иногда получая примерные указания, где ближайший буддийский монастырь, Лео достиг одного из них, молча войдя и, увидев странных людей в оранжевых одеждах. Уточнив, буддисты ли они и получив утвердительный ответ, мальчишка остался там, замкнувшись в себе и радуясь, что нашел место, где нет никакого насилия, никакой злобы, ничего, кроме скромных монахов, медитирующих и посещающих свою школу, куда и ему не запрещали приходить. Не дожидаясь указаний, он стал работать там, хватался за всё, что попадалось, выполнял, слушался, обретал покой. Именно там его и нашёл один из учеников Тигриного лога, странствующий после получения первого тана. Это был мастер Хан. Увидев подростка недюжинной силы, ловкого, примерного и плечистого, выносливого и отлично физически развитого, он спросил, что он здесь делает? Получив невразумительные ответы от обитателей, Хан понаблюдал за ним пару дней и подошёл к нему, натиравшему огромный медный чан, в котором варился перед тем обед монахов.

— Мне сказали, что ты любишь животных? — Лео неловко кивнул. — А что ты ещё любишь? — он пожал плечами. — Тебе здесь нравится? — снова осторожный кивок. — Ты хочешь быть буддистом? — мальчик охотно закивал. — А хочешь быть таким буддистом, который будет помогать другим? Очень сильным и умелым, спасающим слабых. Очень могучим! Ты будешь иметь возможность делать мир лучше, — неизвестно как, но Хан прочитал во встреченном юнце добро и его искренние желания. Подумав, Лео кивнул. — Пойдёшь со мной? Я знаю такое место, где не бывает ничего плохого. Там царит покой, тихо и радостно.

— А вы не обманываете? — спросил Лео. Наивное существо обожглось о директора цирка, рассказывавшего сладкие басни перед тем, как увести его с собой.

— Я обманываю только тогда, когда от этого зависит что-то важное, друг мой. И для того, чтобы сделать чью-нибудь жизнь чуточку счастливее. А сейчас я предлагаю тебе пожить там, где я прожил десять лет, и если тебе там не понравится, то в любой момент вернешься обратно, идет? — Хан протянул ему руку. Никто никогда не протягивал ему руку до этого. Сглотнув слюну, Лео вытер грязную ладонь о поношенную рубашку и принял рукопожатие Хана. Так он и оказался в Тигрином логе, где Хенсок постарался сделать всё возможное, чтобы парень пришел в себя и научился видеть в судьбе не только плохое, а душу и нежность — не только в животных.

— Когда он понял, что я желаю ему только добра, то стал ходить за мной хвостиком поначалу… — продолжал Хенсок вспоминать уже то, что было здесь, на Каясан. Я подскочила, очнувшись от словно просмотренного фильма жизни, чужой жизни Лео, которая стала частью меня. Нет, она всё-таки не чужая, потому что сам Лео не был мне чужим.

— Хватит! — не владея собой, крикнула я, и поняла, что лицо моё залито слезами, что я не держу себя в руках от немой истерики, постигшей меня из-за глубокого осознания того что произошло с Лео и КАКИМ было его детство. Вернее, детства у него не было. А был кошмар, пропасть, дрянь, навязанная глупой гулящей женщиной, не пощадившей его и не попытавшейся сделать его жизнь сносной. Лучше бы он был отдан в приют, в самом деле! — Хватит… — смирнее попросила я и, неуправляемая, развернулась к выходу, забыв о посуде, о Хенсоке, обо всём. Я выбежала на улицу. Там всё ещё резвилась буря. Едва обсохшая, я опять стала промокать до нитки. Потерявшись на миг, я огляделась. Мне необходим Лео! Он нужен мне, чтобы убедиться, что он в порядке, что он улыбается. Что всё, услышанное мною — это прошлое, настолько далекое, что уже не трогает его, стерлось из памяти. Но разве возможно такое? Как он боялся моих касаний! Дело было не в запрете монастыря касаться женщин, или не только в нем. Разумеется, когда ты знал их, только как отвратительные инструменты утоления страсти, видел с раздвинутыми ногами и не знаю как ещё в том возрасте, когда положено учить алфавит. Кому будет приятно общество женщин после этого? Вот почему он их боялся. Вот почему знал о них так много. Всё, что он делал, обрело смысл и объяснение.

Я помчалась вниз сквозь непроглядную завесу ливня. Что там говорил кто-то? Джей-Хоуп, кажется. Что Лео внизу, где-то за ступами. Не разбирая ступенек, я спрыгивала по лестницам, поскользнулась и полетела с одной из них вниз, успев подставить ладони. Не сильно ушибившись, я продолжала плакать, но не разбирала, где слезы, а где капли дождя. Было так темно, что хоть глаз выколи. Я пронеслась мимо храма, запертого школьного класса, спотыкалась о дорожные плитки, умудрялась удержаться, бежала, бежала. Обогнув общежитие, в котором парни закрылись от непогоды, я вышла на конечную перед обрывом поляну, на которой возвышались каменные мертвые ступы. Для меня они ничего не значили, всего лишь непонятные строения, мешающие видеть, что за ними. Не сорваться бы с обрыва, идущему вдоль них! Стараясь держаться подальше, я разглядывала, где тут может приютиться какая-нибудь избушка? Вода лила с меня потоками. Она была холодной, но я не придавала значения, изнутри меня жег жар, жар ненависти, презрения, жажды мщения моральным уродам, бродящим по земле. Вдалеке завиднелось что-то угловатое, черное. Сверкнула молния и я разобрала силуэт утлого домишки. Дальше ото всех забраться было уже невозможно.

Хлюпая сандалиями в грязи, выгваздав подол хакама, я прорывалась сквозь ветер и сражалась с ливнем, особо яро обозлившимся на меня и решившим размочить меня между могилами бодхисатв. Возможно, я не та персона, что имеет право тревожить их покой на ночь глядя. Но я достигла цели и, положив ладонь на дверь, собрала её в кулак и замолотила со всей силой, чтобы продраться через шумовую завесу грозы. Дверь быстро открылась, предварительно озарившись светом в узкой щели под ней. На пороге предстал Лео, удивленно обнаруживший меня в таком месте, в такой час. Мокрая, как смотавшаяся с тонущего корабля крыса, дрожащая и давящая стенания, я буквально прыгнула внутрь, обхватив Лео вокруг талии, уткнувшись в его грудь носом и зарыдав. Меня били рыдания, и я тряслась от них, не в состоянии что-то с этим сделать.

— Ты… тебя обидел кто-то? — взволновано спросил Лео. Я не могла ответить, меня душили слезы. — Кто что сделал? Тебя кто-то тронул? От кого ты бежишь?

— Мне… мне плохо! — прорвалось из меня. Я крепче сомкнула его в своих объятьях. Он не отпихивался, видя мою невменяемость. — Мне очень плохо, Лео! Я так хочу, чтобы всё в этом мире было иначе…

Я почувствовала руку на своей голове. Проведя по ней, ладонь погладила мой затылок. Ощущая себя кошкой, которую Лео подобрал на улице, и собирается накормить, я почувствовала себя немного лучше.

— Я закрою дверь? — это была просьба отпустить его. Одумавшись, я разомкнула руки и дала ему зайти себе за спину, чтобы запереть дверь, которая металась от порывов ветра, забрасывая внутрь влагу. Я обернулась. Подо мной образовывалась лужа. Мы посмотрели друг на друга. Лео отвел глаза сверху и опустил их до низа, глядя, как темнеет деревянный пол подо мной.

— Прости…

— Ничего, — Лео обошел меня и снял полотенце с крючка рядом с узкой кроватью. Протянув его мне, он тихо вымолвил: — Тебе надо выговориться?

— Нет, мне нужно присутствие кого-то, кто всё обо мне знает. Даже не так. Мне нужен друг, — уточнила я, понимая теперь, что в сестры напрашиваться — дурацкая затея. Я приняла полотенце и принялась вытирать лицо и сушить волосы. — Я не могу сейчас остаться в одиночестве. Мне страшно.

— Из-за грозы? — невинно предположил Лео. — Если ты боишься её, то оставайся, — я не успела сказать, к счастью, что обожаю это погодное явление, поэтому привратник, чутко среагировавший на слово "друг", отзывчиво предложил мне всё, что мог. Я удовлетворенно кивнула. Выходить и лезть вверх по тому бедламу, что творится снаружи, желания не было. Пусть поутихнет, а то, чего доброго, я сверну себе шею. — Тебе надо переодеться, а то заболеешь.

Я посмотрела на Лео, на котором отпечаталась намокшим узором моя хватка, как второй пояс на длинном ночном халате. Сама я была без единого сухого сантиметра, и теперь, избавившаяся от внутренних отрицательных страстей, я ощутила холод. Домик не обзавелся отоплением или обогревателем, так что с холодами тут определенно станет невыносимо. Да и сейчас уже сделалось не слишком комфортно.

— А тут есть сменная одежда? — я посмотрела на шкаф и прикроватную тумбочку. Многометрового гардероба спрятать негде. Лео подошел к шкафу и достал из него свою форму привратника.

— Только это, — он положил вещи на постель. Ага, а вот переодеться-то негде. Комната всего одна, без разделителей и ширм. Если я долго буду думать, то Лео, чего доброго, попрется на улицу, дабы не смущать. Но я же уже оголялась при нем, чего я рисуюсь? Стиснув зубы, я принялась развязывать пояс и раздеваться. Молодой человек опустил глаза — это единственное, что он мог сделать.

— Спасибо, — я надела его рубашку и она оказалась настолько велика, что я утонула в ней, как китайский фонарь в ночном небе. Хакама уже и натягивать не стоит. — Спасибо, что позволил остаться. — Лео кивнул, приняв благодарность и не поворачиваясь. Он сел на кровать, сцепив перед собой руки и уставившись на них. Я приблизилась и, посомневавшись, опустилась рядом. Глядя на него, будучи вблизи, я осушила свои слезы. Но терзающее желание сделать его счастливым меня не оставило. — Можно я возьму тебя за руку? — Лео выпрямился, уставившись на меня. Посмотрел на свою ладонь, повертел её перед собой. Наверное, прикидывал, что в этом нет надобности, искал оправдание для этого. Не знаю, что он там решил, но в результате протянул её мне. Я схватила её, скрестив пальцы, свои и его. Моя ладонь была намного меньше его. — Ты такой большой… это здорово.

— Почему? — напряг брови Лео.

— Ну, это говорит о силе, о том, что ты сможешь защитить. Да и вообще, девчонки любят высоких и крупных ребят. Это красиво, им это нравится, — парень приподнял наши держащиеся руки и стал разглядывать их. Мне хотелось хвалить его, убеждать, что он самый лучший, что он самый нужный, необходимый, замечательный. — И вообще, фигура у тебя — идеальная! — произнесла я то, что пришло в голову. — Хотя кубики я не видела так хорошо, как кубики Чимина. Может, в них и уступаешь, — пошутила я, зардевшись. Что я несу? Как обычно, пытаясь разрядить обстановку, напрягаю её сильнее. Лео опустил взгляд к своему животу. Он-то смотрел на него, а я невольно бросила взор ниже. Там тоже было кое-что, о чем я у него ничего не знала. Но вряд ли попытки узнать воспримутся с радостью парнем, у которого было такое детство. Я опять вспомнила обо всем и помрачнела. Лео замер, недвижимый, словно я его на цепь посадила, а не за руку взяла. И она грозила ударить током, если он шевельнется. — Это как бы был намек, что ты мог бы показать мне свои кубики, — не к месту уточнила я. Молодой человек, расправив плечи, опять уставился на меня.

— Тебе нравится смотреть на такое? — О-о, опять эта тонкая грань, за которую он хочет меня выпихнуть, чтобы предать анафеме.

— Нет-нет! — заверила я. — Мне… мне нравится смотреть на тебя, — я вспыхнула, сказав правду. Он стянул губы в узел, задумавшись. Моя рука стала покрываться мурашками. Если бы он её не держал, я бы тронула его плечо, провела по спине. Почему меня так тянет к нему прижаться и обнять? Что за параноидальные тенденции?

— Это неправильно, — заключив что-то там для себя, выдал он.

— Пусть так. Но в этом нет ничего плохого, — твердо поставила я точку. — Люди рождаются голыми, и в их наготе нет греха, иначе природа бы сочинила нас уже со штанами. Тебе неприятно было, когда я разделась? — пошла я напролом. Участившееся дыхание выдало усиленную работу мозга Лео. Пропустив часть ответа, он выдал:

— … но это неправильно.

— Что я раздевалась перед тобой? Или что?

— Что я видел это, ты же не какая-нибудь… — Лео запнулся. Я поняла, о ком он, о чем он. Но он не знал, что я теперь читаю между строк. Как он был мил в этой растерянности! Как он забегал глазами, ища подходящее оправдание!

— Я спрашивала о твоих ощущениях, — прекратила я его метания. — Я тебе неприятна? — То, что он меня не боится, мы разобрались. Но мне очень нужно знать, как он ко мне относится. Я хочу, чтобы он признал во мне не просто какую-то девчонку, а приятную, потому что… потому что я влюбляюсь в него?! Мои глаза ошалело взглянули на него. Я… влюблена… в Лео?! Разве можно? Разве позволительно? Барабанная дробь… и очень уместно было бы, чтоб в этот момент он третий раз изрек "это неправильно!". Похоже, я относилась к нему примерно так же, как Ви ко мне, только вдруг… или не вдруг? Вроде что-то такое уже теплилось во мне, иначе, почему так больно стало от его боли? Почему я неслась, сломя голову, в ночи, сюда? Лео покачал головой. Это означало, что я ему не противна. — Тогда… тогда… — теперь гипервентиляция пошла у меня. Стыд. Срам. Но я скажу это. Кто-то же должен это сделать в его жизни! Он выйдет через месяц из Тигриного и окажется перед лицом неизвестности. Я должна, должна! — Тогда поцелуй меня, пожалуйста, — не вырвав руки, Лео так дернулся, что дернул и меня. Он непонимающе вглядывался в меня. — Пожалуйста, не думай, что это как-то… плохо, неправильно. Я… я не просто так этого хочу. И да, я хочу этого, — призналась я нам обоим.

— Я… — еле выговорил Лео, ослабив пальцы и осторожно забрав руку. — Я… ты… — Не стал бы он заикой по моей вине! — Ты сказала, что мы друзья… как ты… зачем? Как мы можем…

— Ты никогда не целовался до этого, я знаю, — я положила ладонь ему на плечо. О-о, это ощущение, даже сквозь ткань… черт возьми, у меня сумасшествие, прогрессирующие.

— Д-дело не в том, — залился краской Лео. Его лицо водилось из стороны в сторону, как в преддверии припадка. — Я… я тебя старше на семь лет… я тебя должен беречь. Хенсок… он доверяет мне, а я… а мы… а ты…

— Я сама это сделаю, ладно? — остановила я его невразумительное сопротивление. Лео остолбенел. Я сделала легкое движение вперед. Он отклонился назад. Я придвинулась ещё. Он отодвинулся до предела и прижался спиной к стене. Настигая его, я подтянулась следом. Он замотал головой.

— Не надо… это монастырь, Хо! — я остановилась. Он, кажется, впервые назвал меня по имени. Хоть и не родному, взятому на время. Но он произнес его! — Не надо осквернять… — Что я делаю? Лезу на невинного парня с покореженной душой и израненным сознанием, хочу от него взаимности на только что открывшиеся чувства. — Не надо… — спокойнее выдохнул он, видя, что я прекратила поползновения. Садясь туда, где сидела, я ощутила хватку на запястье и, дернутая, налетела обратно, на Лео. Это он вернул меня к себе. Нервно облизав губы, он неожиданно шепнул: — Я сам.

Загрузка...