Жестокие сердца

12

Уиллоу

Слова Виктора захлестывают меня, внутри будто бомба взрывается.

В груди болит и пульсирует, где-то очень глубоко. То, как искренне он признался в своих чувствах, задевает все струны моей души. А еще успокаивает боль, которую я ношу в сердце. Действует как бальзам для раны, оставшейся после того времени, что я провела в удушающих объятиях Троя.

Я так сильно скучала по братьям Ворониным и как бы ни старалась убедить себя, что да, они придут за мной, да, я увижу их снова, узнать об этом точно у меня не было никакой возможности. И то, что они и правда пришли за мной, снова и снова задевает меня за живое.

Они целыми днями сидели в этой самой комнате, пытаясь найти хоть какой-то намек на то, где я нахожусь.

Они пробились сквозь охрану Троя и убили его.

И они спасли меня.

По щекам текут слезы, скатываются по лицу, но я не протягиваю руку, чтобы смахнуть их. Вместо этого я тянусь к Вику и беру его за руку. Наши пальцы переплетаются, словно были созданы для этого, и я наклоняюсь вперед, желая быть ближе к нему.

Вик тоже наклоняется, и мы встречаемся посередине, соприкасаясь лбами. Жаль, что я не могу сейчас сделать большего. Я бы хотела поцеловать его, или обнять, или забраться к нему на колени, дать ему погрузиться в меня, глубоко и медленно – все, что угодно, лишь бы показать, как сильно на меня подействовали его слова.

Но Вик, похоже, не расстроен тем малым, что я могу сейчас предложить. Ему будто бы и этого достаточно. Его ярко-голубые глаза сияют, а на лице появляется легкая, захватывающая дух улыбка. Когда он заговаривает, его голос звучит низко и настойчиво.

– Я серьезно, мотылек, – бормочет он. – Ты меня спасла. Знаешь об этом? Ты изменила меня. Сначала я так злился из-за этого. Перемены всегда приносили лишь тревогу. Мне нравились мои привычки, нравилось то, как я владел своей жизнью. Поначалу все, что происходило, все изменения, будто бы были твоей виной, по крайней мере, в моей голове. Мне было от этого жутко некомфортно. Но потом ты стала важна для меня. Каждый раз, когда мы общались, когда ты пускала меня в свою жизнь, когда давала понять, что я для тебя что-то значу… ты показывала мне, что всё может быть иначе. Во мне жила какая-то часть, в которую я сам никогда не верил, а ты помогла мне увидеть, что она есть.

Я прерывисто вздыхаю, завороженная его словами.

– Она всегда была там, – говорю я ему. – По крайней мере, я на это надеялась.

Вик тихо смеется. Затем выражение его лица становится более серьезным, и я чувствую его тихий вздох на своих губах.

– Я всегда думал, что буду лишним, – бормочет он. – Мэлис пробил бы себе дорогу в жизни так, как ему хотелось, а Рэнсом в конце концов нашел кого-нибудь, с кем можно было бы остепениться, потому что вот такой он парень. А я просто… остался бы там. За экраном компьютера, держа мир на расстоянии вытянутой руки.

Мне грустно слышать, как он так говорит о себе, но должна признать, что, когда я впервые встретила его, мне показалось, что этого он как раз и хотел. Оставаться наедине со своим компьютером, заниматься делами за кулисами и не подпускать близко никого, кроме своих братьев.

– А ты был бы счастлив там, за этим экраном? – спрашиваю я его тихим голосом.

Он замолкает на мгновение, медленно вдыхая, собираясь с мыслями.

– Я считал, что буду, – признается он через некоторое время. – Думал, это то, чего я хотел. Или, по крайней мере, что это меня устроит. Никто никогда не заставлял меня хотеть чего-то иного. Пока не появилась ты. Ты заставила меня почувствовать то, чего я никогда ни к кому раньше не испытывал.

– Я не такая уж особенная, – бормочу я.

– Ты особенная. – Он сжимает мою руку. – Ни один человек не смог приблизиться ко мне за всю мою жизнь, мотылек. Ни одна другая девушка никогда раньше не вызывала во мне желания. Я видел, как легко все складывалось между тобой и моими братьями, и был уверен, что у нас так никогда не будет. Что я буду просто хотеть тебя на расстоянии, нуждаться в тебе и никогда не смогу преодолеть эту пропасть. Никогда не смогу даже прикоснуться к тебе так, как мне хотелось бы, не чувствуя при этом себя никчемным и сломленным.

– Ты не…

Он улыбается, прерывая меня, и нежно проводит большим пальцем по костяшкам моих пальцев.

– Теперь я это знаю. Благодаря тебе. Потому что ты видела меня и ни разу не отвернулась. Ты продолжала пытаться, даже когда я не давал тебе повода.

– Мысль о том, чтобы быть рядом с тобой, уже была достаточным поводом, – тихо говорю я. – Я так сильно этого хотела. Ты давал мне почувствовать, что я не одна, даже когда мир казался холодным и чужим. – Слезы наворачиваются на глаза, и я не пытаюсь их остановить. – Каждый раз, когда мы общались, даже если это были просто сообщения, мне становилось легче. Ты будто заполнил ту пустоту, которая всегда была во мне. И чем больше ты становился частью моей жизни, тем больше я верила, что все плохое уходит. И мне хотелось этого все больше.

Вик сглатывает, на секунду закрывая глаза, будто пытаясь собраться с мыслями. Когда он снова смотрит на меня, его взгляд такой глубокий, такой сосредоточенный, словно вокруг больше ничего не существует.

– Я хотел быть для тебя таким, – тихо произносит он. – Хотел помочь, хотя сам не был уверен, что знаю, как это сделать.

– Ты помог, – отвечаю я. – Даже не представляешь, как сильно.

Я замираю, цепляясь за этот момент, пока нас будто бы окружает невидимый купол. Часть меня хочет отстраниться – так будет легче смотреть ему в глаза, – но другая, преобладающая часть не хочет разрушать этот момент между нами. Поэтому я остаюсь на месте, позволяя теплу его ладони и легкому прикосновению его лба к моему успокаивать меня.

– Я люблю тебя, Вик,– говорю я, снова моргая, поскольку не хочу, чтобы слезы застилали мне обзор на его прекрасные глаза.– Так сильно. Люблю, как ты впускаешь меня внутрь своей головы, позволяешь видеть тебя – даже те твои черты, которые, как ты решил, могли бы меня отпугнуть. Люблю, как ты мне доверяешь, даешь слегка давить на тебя. Люблю, как ты усердно трудишься, чтобы мы были в безопасности. Ты никогда не прекращаешь попыток. И здорово все планируешь. А еще мы одинаково сильно любим арахисовое масло.

Последняя фраза заставляет его усмехнуться, и Вик снова закрывает глаза, словно смакуя мои слова.

– Я должен был сразу понять, что у меня не было и шанса не влюбиться в тебя, – говорит он, и в его голосе слышатся тепло и нежность. – Я никогда раньше ни с кем не делил свое арахисовое масло.

– Конечно, нет. Потому что твои братья – богохульники, обожающие эту хрустящую гадость, – бормочу я в ответ, и Вик снова смеется.

Забавно, как мы едва касаемся друг друга – только лбами и сплетенными пальцами, – но этот момент ощущается глубже, чем первый раз, когда мы были близки. Он наполнен такой нежностью, такой тихой силой, будто мы обнажаем не тела, а самые сокровенные части своих душ. И они, эти души, будто тянутся друг к другу, стремясь слиться воедино.

– Ты меня тоже спас, – шепчу я ему после недолгой паузы. – Когда я была… там, у Троя, я всё думала и думала о вас. О том, как Мэлис сказал, что я сильная, и как Рэнсом убедил меня, что я могу сделать все, что угодно, и как ты помог мне почувствовать себя уверенной в себе. Это не давало мне сойти с ума, когда все было ужасно.

Пальцы Вика слегка сжимают мои, а в глазах его появляется нечто глубокое и нечитаемое.

– О чем ты подумала? – спрашивает он.

– О тебе, о том, как ты дышишь и постукиваешь пальцами в такт счету. Когда я пыталась не поддаться панике или не сойти с ума, я делала это. Счет помогал мне чувствовать себя ближе к тебе и сохранял ясность в голове.

Я не хочу углубляться в воспоминания. Сейчас меньше всего мне нужно думать о том, как я оказалась запертой в том крошечном подполе в доме Троя. Даже мимолетная мысль об этом заставляет сердце биться чаще, дыхание сбивается, и мир вокруг будто сужается. Но Вик, словно чувствуя это, снова сжимает мою руку. Его большой палец начинает медленно, почти гипнотически, скользить по тыльной стороне моих пальцев. Это простое, но такое уверенное прикосновение возвращает меня в настоящее, успокаивает, словно мягкий шепот: «Ты здесь. Ты в безопасности». И я позволяю себе раствориться в этом моменте, где есть только он и я.

Я выдыхаю, не осознавая, что вообще задержала дыхание, и вдыхаю знакомый запах Вика, снова напоминая себе, что теперь все хорошо. Я с ним.

– Ненавижу, что тебе пришлось прибегнуть к моим методам.

Голос Вика звучит сурово, и на секунду я отчетливо осознаю тот факт, что они с Мэлисом вообще-то близнецы. Мэлис не скрывает свою ярость, однако в Викторе она тоже есть, и они оба с радостью обрушат ее на любого, кто причинит боль их близким.

– Я рад, что мы были там с тобой, – добавляет он, – пусть и не в физической форме. Мы всегда будем рядом с тобой. Я надеюсь, ты это знаешь. Чего бы ни стоило, мы будем рядом.

– Знаю.

Уверенность в его словах успокаивает меня. Почти все, кто был у меня в жизни, подводили меня, бросали или предавали, преследуя свои собственные цели. Но братья Воронины никогда так не поступят. Наши узы гораздо глубже, и мне приятно, что в моей жизни есть хоть кто-то, кому я могу безоговорочно доверять.

Мы замираем еще на мгновение, просто дыша одним воздухом, растворяясь в этой близости. Кажется, будто наши вдохи и выдохи синхронны, а сердца стучат в одном ритме, точно отбивая такт одной и той же мелодии. Мы словно стали частью друг друга, настолько слаженными, что ничто вокруг не сможет нас разделить.

Даже когда мы медленно отстраняемся, выпрямляемся и отпускаем руки, эта связь не исчезает. Она остается, незримая, но прочная, как тонкая, но нерушимая нить, которая продолжает соединять нас, даже когда мы уже не касаемся друг друга.

– Ты закончила есть? – спрашивает Вик, опуская взгляд на еду.

– Да. – Я улыбаюсь. – Наелась.

Он кивает, собирая остатки еды и морщась при виде кучи вещей, которую его братья оставили на кровати.

– Тебе нужно еще немного отдохнуть, – говорит он мне. – Ты все еще восстанавливаешься.

В тот момент, когда он говорит это, я вдруг осознаю, насколько я все еще измотана. Тело ноет, будто его выкрутили и бросили, а в висках пульсирует тупая головная боль – верный признак того, что я дошла до предела. Я чувствую себя, как переваренные макароны: мягкой, бесформенной, едва способной держаться на ногах. Но больше всего меня пугает не это. Я вспоминаю, как проснулась после того кошмара в панике, не понимая, где нахожусь, с сердцем, готовым вырваться из груди. Это чувство – растерянности, страха, беспомощности – выжало из меня все силы. И сейчас, больше всего на свете, я боюсь снова оказаться в этом состоянии.

– Мне что-то не хочется спать, – бормочу я, стараясь не встречаться глазами с Виком.

Он не задает лишних вопросов, и в его взгляде я читаю тихое понимание – будто он уже знает, что я чувствую, и мне не нужно объяснять. Он всегда был таким. Порой кажется, будто он видит меня насквозь, словно заглядывает прямо в мои мысли, не нуждаясь в словах.

– Ладно, – бормочет он. – Тогда может включишь телевизор и расслабишься? Кабельное – это лучшее, что есть в отелях. По крайней мере, так всегда Рэнсом говорит.

Я киваю в знак согласия, и Вик убирает вещи с кровати. Затем берет подушки с другой кровати и кладет их на мою, взбивая их и расправляя простыни.

Я устраиваюсь поудобнее, прижимая к себе одну из подушек. Вик садится рядом со мной, сохраняя между нами небольшую дистанцию.

Между нами снова натянулась невидимая нить напряжения, как это бывало раньше, когда Вик избегал прикосновений. Теперь, кажется, мы поменялись ролями, но воздух между нами по-прежнему искрит, наполненный невысказанным желанием. Оно исходит от нас обоих, горячее и настойчивое. Мне так хочется просто повернуться к нему, прижаться к его руке, положить голову на его грудь и раствориться в этой близости. Но больше всего я хочу дать волю тем чувствам, что вспыхнули между нами после наших откровений. Чувствам, которые больше не хотят молчать.

Но я знаю, что не могу. Я по-прежнему не готова к этому, а Вик и не настаивает. Он все понимает, и это помогает больше, чем он может себе представить.

Взяв пульт, он немного щелкает каналами, а потом останавливается на одном из шоу о благоустройстве дома, которые мне так нравятся.

– О, вот это, – комментирует он. – Не из лучших.

Я бросаю на него быстрый взгляд.

– Откуда ты знаешь? Не думала, что ты смотришь телевизор.

Он слегка пожимает плечами.

– Обычно не смотрю. Но я провел небольшое исследование.

– О шоу по благоустройству дома? – озадаченно морщу я лоб.

Из всех вещей, на которые Вик мог бы направить свой немалый талант в поиске информации, эта кажется очень странной.

– Да. И, наверное, о самой концепции обустройства дома. Сначала мне просто хотелось посмотреть, насколько точны эти шоу, когда речь заходит о показе процесса реконструкции жилища. Я предположил, что большая часть была просто инсценирована для шоу, и оказался прав. Некоторые из выпусков показывают более приближенные к реальности варианты, нежели другие, другие же просто полны излишнего драматизма. Этот один из самых драматичных, к слову.

Вик кивает в сторону женщины в комбинезоне, которая разговаривает с владельцами дома. Он прав. Это как раз один из тех случаев, когда семья зовет специалиста для ремонта, а потом выясняется, что у владельцев нет денег, либо дом в худшем состоянии, чем они считали, после чего непременно начинается драма.

Как по команде, жена начинает плакать перед камерой, рассказывая о том, что их ребенку всего пять месяцев и он едва может спать по ночам из-за проблем с отоплением в доме.

– Мы все просто вымотались, – говорит она дизайнеру, чуть не плача. – Когда она не спит, мы тоже не спим. Мы уже на грани и думаем просто снять номер в отеле на какое-то время, потому что дальше так жить невозможно.

Камера показывает, как она держит ребенка, укачивая его на руках, а затем приближается к ее измученному лицу.

Ага. Определенно драматично.

– Но зачем? – спрашиваю я Вика, поворачиваясь к нему.

– Потому что драма продается, – объясняет он, пожимая плечами. – Наверное, больше, чем обсуждение лепнины или устаревших систем кондиционирования.

– Нет, я имею в виду… зачем ты провел все эти исследования?

– Потому что тебе нравятся эти шоу, – отвечает он, словно это очевидно. – Сначала я хотел узнать, почему. Они не показались мне такими уж интересными, а ты была так очарована ими. Я хотел понять, не упустил ли чего-нибудь из виду. А потом мне просто захотелось почувствовать себя… наверное, ближе к тебе. Я хотел лучше понять тебя, поэтому начал с того, что тебе нравится. Когда тебе пришлось держаться от нас на расстоянии, я так себя успокаивал. Представлял, как ты сидишь в своей квартире и смотришь подобное шоу, и в тот момент я как будто чувствовал, что мы вместе.

– Оу. – Секунду я просто смотрю на него, удивленная и тронутая этими словами. – А ты, похоже, и правда меня любишь, а?

Он хмурится, на его лице появляется растерянное выражение.

– Конечно, люблю. Ты что, не поверила мне раньше?

Это такой классический Вик, что я не могу удержаться от смеха.

– Конечно, поверила. Не волнуйся.

Мы возвращаемся к просмотру шоу, и дама-дизайнер, повернувшись лицом к камере, объясняет зрителям проблему так, как будто мы только что не видели то же самое на экране.

– Семья Хэмптон решила сэкономить и позвала знакомого с работы Джошуа, который последние пару лет чинил им кондиционеры. Но когда наша команда приступила к работе, оказалось, что проблем гораздо больше, чем они предполагали.

В кадре крупным планом видна плесень, густая и темная, а также термиты в стене.

– Ужас, – бормочу я. – Они точно не вписываются в бюджет.

Вик фыркает.

– Им повезет, если к концу года они не обанкротятся. Придется ставить полностью новую систему кондиционирования из-за этого «выгодного друга с работы», к тому же ущерб от термитов выглядит серьезным.

– Может, им стоило пригласить тебя вместо него.

– Ни в коем случае, – фыркает Вик себе под нос. – В отличие от друга Джошуа, я знаю, каковы мои умения. Ремонт дома в их число не входит.

В итоге он оказывается прав. В одной из сцен Хэмптонам приходится брать в долг у родственников жены, чтобы закончить ремонт. Они очень переживают, ведь у них недавно родился ребенок, и, конечно, в итоге дом выглядит просто потрясающе.

– Заметь, они не показали, как устраняли повреждения от термитов, – комментирует Вик. – Что заставляет задуматься: а делали ли они это вообще? Может, просто нанесли новый слой краски на стены и оставили все, как есть? Типа «и так сойдет».

Я смеюсь, когда начинается следующее шоу, в котором главными героями выступают муж и жена, пытающиеся убедить домовладельцев придерживаться своего видения ремонта дома.

– Это шоу тебе нравятся больше, да? – спрашивает Вик, приподнимая бровь, словно желая подтвердить свою догадку.

– Да. – Я ухмыляюсь. – Мне нравится, когда дом полностью меняется. В лучшем случае они всегда начинают с обычных, слегка потрепанных старых домов, а в худшем – с полной развалюхи, но в конце концов дом превращается в шедевр. И у этой пары всегда такие интересные идеи.

Мы смотрим шоу вместе, завороженно наблюдая за тем, как будущие родители, готовящиеся к усыновлению своего первого ребенка, проводят хозяевам экскурсию по дому. Это красивое ранчо, которое словно существует уже целую вечность. Я мечтательно вздыхаю, глядя на встроенные шкафы и просторную, светлую кухню.

Вик тихо смеется, и я бросаю на него взгляд.

– Что?

– Ничего. Просто приятно видеть, как ты радуешься. И кухня у них очень приятная. Все хорошо организовано.

– Ну, само собой, ты заметил именно это, – поддразниваю я в ответ, качая головой. – На столешницах даже нет ничего, так откуда ты знаешь, что все организовано?

Он кивает на экран.

– Пустота на столешницах означает, что все вещи куда-то убраны. Вероятно, у них существует некая система, с помощью которой они поддерживают порядок. Бьюсь об заклад, они не переживают из-за разбросанных по всему дому пакетов от чипсов.

– По крайней мере, до тех пор, пока не появится их ребенок, – добавляю я.

– Тогда это будет очень похоже на жизнь с Мэлисом и Рэнсомом, – бормочет Вик, и я смеюсь.

– Мне бы очень хотелось, чтобы где-нибудь здесь было окно в потолке, – говорит мужчина на экране, обводя рукой спальню. – Естественное освещение невероятно полезно для здоровья.

Вик закатывает глаза.

– О, да. Возьмите кувалду и продырявьте мансардное окно. Какая замечательная идея.

– А что плохого в мансардном окне? – спрашиваю я его.

– Ничего. Но над спальней определенно находится чердак.

Это заставляет меня расхохотаться. Неудивительно, что Вик уже запомнил планировку дома, просто посмотрев одну короткую экскурсию по дому.

Когда они идут на кухню, другой домовладелец начинает перечислять свои планы относительно новой бытовой техники, а оба дизайнера кивают и делают пометки.

– Это самый уродливый фартук, который я когда-либо видел, – говорит Вик позже, когда один из дизайнеров показывает свой макет для дома. – Он же ни с чем на кухне не сочетается.

– У меня глазам больно на это смотреть, – соглашаюсь я. – А что бы ты сделал?

– Что-нибудь нейтральное, – немедленно отвечает он. – Тогда, если бы я захотел перекрасить комнату или купить новую технику, мне не пришлось бы все это разбирать.

– Разумно, – улыбаюсь я, зарываясь поглубже в подушки.

Комбинация из тех шоу, что люблю я, и тех, что нравятся Вику, расслабляет меня еще больше, унимает боль в груди, и уже через какое-то время я начинаю клевать носом. Я по-прежнему слышу болтовню из телевизора, но, слава богу, сплю недостаточно крепко, чтобы видеть сны. Однако даже простое лежание рядом с Виком будто бы восстанавливает мою энергию. Я то просыпаюсь, то снова погружаюсь в дрёму, чувствуя себя вполне комфортно.

Я теряю счет времени, и, когда открывается дверь, моргаю, окончательно просыпаясь, так как вижу Мэлиса и Рэнсома.

Я протираю глаза, когда Рэнсом подходит к кровати и садится с другой стороны.

– Привет, – бормочу я сквозь зевоту.

– Привет, спящая красавица, – отвечает он, ухмыляясь.

Мэлис подсаживается в изножье кровати, а Вик и Рэнсом – по обе стороны кровати, тем самым будто создавая вокруг меня защитный круг. Я чувствую себя так, словно меня окутали теплым одеялом – здесь нет места страху. Никто здесь не причинит мне вреда, а если кто-то вдруг попробует, парни просто не дадут.

– Получили, что хотели? – спрашиваю я, стряхивая остатки дремоты.

Рэнсом морщится, надувая щеки, будто едва сдерживается, чтобы не начать блевать.

– Да, и не только. Я видел такое, что уже не развидеть.

Я насупливаюсь. Не горю желанием узнавать подробности о том, какими странными сексуальными штучками увлекается судья. Это наверняка что-то плохое, если сгодится для шантажа.

– Значит, все? Вы теперь будете в безопасности?

Это самая важная часть. Если того, что вытворяет этот судья, изменяя своей жене, недостаточно, дабы держать его в узде, то выяснение его странных наклонностей было напрасным.

– Да. Определенно, – подтверждает Рэнсом. – Представить себе не могу, что этот придурок отказывается от нашего плана, учитывая все, что мы накопали. Я бы точно не захотел, чтоб такое дерьмо выплыло наружу, и не важно, женат я или нет.

Я вздыхаю с облегчением, в груди зарождается маленький огонек надежды. Если парней не арестуют, я буду лучше спать по ночам. Мне невыносима мысль о том, что кого-то из братьев могут арестовать, особенно Мэлиса, после того, что ему пришлось пережить, когда он впервые оказался за решеткой.

– Тогда этот пункт можно вычеркнуть из списка, – говорит Вик, прерывая мои размышления. – Пора переходить к следующей части плана.

– К какой? – спрашиваю я, глядя в его сторону.

– Нужно приготовиться ко встрече с Оливией.

От одного упоминания ее имени у меня сводит живот, но он прав. Встреча с ней – следующая важная вещь, которую мы должны сделать. Каким бы ужасным ни был Трой, каким бы отвратительным и жестоким он ни был, именно Оливия все это начала. Она – та, на кого мы должны обратить свое внимание. Нам нужно навсегда избавиться от нее, иначе мы проживем остаток жизни, оглядываясь по сторонам.

– Есть с чем работать? – спрашивает Мэлис.

Вик кивает.

– Я порылся в ноутбуке Троя, нашел кое-какую информацию о его семье, которую мы можем использовать. Как и большинство богачей, они внешне чисты, и мне пришлось немного покопаться, чтобы найти то, что я хотел.

– Как думаешь, они знают, что их драгоценного малыша Троя больше нет с нами? – спрашивает Рэнсом.

– Насколько я могу судить, никто ничего не знает. Тот дом был изолирован от цивилизации, Трой ни с кем не общался. Мне кажется, если бы новость о его смерти уже просочилась, она была бы повсюду.

Мы все согласно киваем.

– Даже если бы они хотели сохранить это в тайне, это было бы не так просто, учитывая, что речь идет о ком-то вроде Троя Коупленда, – говорю я, и это имя вызывает у меня горький привкус во рту.

«Он мертв,– напоминаю я себе.– Ты видела, как он умер. Болезненно».

Последняя мысль немного злая, но я не пытаюсь ее отбросить. Я учусь принимать свою порочную сторону, возможно, благодаря влиянию Мэлиса. И меня это устраивает.

– У нас мало времени, – говорит Вик, когда я снова включаюсь в разговор. – Я думаю, будет лучше, если мы сделаем наш первый шаг до того, как все узнают, что случилось с Троем. То, что он ушел с радара своей семьи, может сыграть нам на руку. Нельзя упускать такую возможность.

Мэлис улыбается, и в этой улыбке есть нечто острое, смертоносное.

– Согласен. Пора нанести небольшой визит Оливии, – говорит он. – Надо сообщить этой мерзкой старухе, что все изменилось.