Жестокие сердца

29

Рэнсом

Я выдерживаю взгляд Уиллоу, вижу все эмоции в ее прекрасных глазах. Она знает, что для меня значит говорить это вслух перед моими братьями, но я хочу доказать ей свою точку зрения. Мне нужно, чтобы она поняла: только потому, что Трой – отец ее ребенка, не значит, что ее ребенок будет похож на него.

Кровь – это еще не все.

Я знаю, в глубине души она, вероятно, уже осознала эту истину. Но сейчас ее гложут страх, гнев и тревога. И это признание – единственный способ, чтобы напомнить ей, что семья – это то, что мы создаем сами, а не то, что навязано нам нашей ДНК.

Честно говоря, я никогда по-настоящему не задумывался о том, как расскажу своим братьям правду о том, что мы лишь сводные. Я точно не думал, что это произойдет в такой момент.

Немного отступив от круга, я делаю глубокий вдох.

Мэлис и Вик переводят взгляд с меня на Уиллоу, явно понимая, что мы что-то утаиваем.

– В чем дело? – спрашивает Вик. – Что ты ей сказал?

– Итак, дело в том… – Я прочищаю горло. – Я много знаю о том, что кровь – это не единственное, что может сделать кого-то членом семьи. В общем-то, из-за нашего дерьмового отца, но также и потому, что… у нас разные мамы.

Брови Мэлиса взлетают вверх, а Вик морщится. Я провожу рукой по волосам и продолжаю:

– У меня была другая мать, с ней наш дорогой папаша тоже обращался как с дерьмом. Но, в конце концов, она умерла, и Диана предложила вырастить меня.– Я прочищаю горло.– Я давно знал, просто не хотел об этом говорить. Наверное, не хотел, чтобы вы видели во мне кого-то другого, кроме своего настоящего брата. Единоутробного брата.

Я немного неловко пожимаю плечами, ожидая их ответа. К счастью, особенность Мэлиса в том, что он совсем не умеет скрывать свои эмоции. На секунду он выглядит смущенным, а затем удивленным.

– Какое это, черт возьми, имеет значение? – наконец спрашивает он. – Ты всегда был с нами, и это важнее всего остального.

Вик кивает.

– И мама любила тебя, это самое главное. Мы видели, как она заботилась о тебе, пусть ты и не был ее сыном по крови.

У меня в груди что-то сжимается при воспоминании о женщине, которую я всегда буду считать своей матерью.

– Она была, блин, просто святой, – бормочу я.

Мэлис кивает, стиснув зубы. Его глаза, как всегда, когда мы говорим о маме, светятся любовью и безудержной преданностью. Вик кивает, и когда я смотрю на него, он удерживает мой взгляд и тихим голосом произносит:

– Ты наш брат. Не важно, одинаковые ли у нас родители или нет. Семья – это не обязательно кровное родство. Важно, кто тебя любит.

– Аминь, твою мать, – соглашается Мэлис. – А еще важно, что настоящей семье можно доверить свою жизнь. И тебе мы всегда доверяли ее, Рэнсом.

Уиллоу тихо всхлипывает, делая шаг вперед и пряча голову у меня на груди. Я обнимаю девушку, чувствуя, как ее слезы впитываются в мою футболку.

– Я же говорила тебе, – шепчет она. – Говорила, что им будет все равно.

– Знаю, – мой голос становится хриплым, а горло сжимается. – Ты была права, ангел. Конечно, права.

Груз, о котором я и не подозревал, наконец спадает с моих плеч. Я запускаю пальцы в волосы моей прекрасной девочки, удерживая взгляд брата поверх ее головы.

Я знаю, отец рассказал мне правду о моей настоящей матери только для того, чтобы подразнить меня, чтобы залезть мне в голову и заставить сомневаться в себе. И в течение многих лет я пытался убедить себя, что есть веская причина не делиться этими знаниями с братьями. Я сказал себе, что это не имеет значения, или что я не хочу обременять их этим.

Но, по правде говоря, я был напуган.

Какая-то часть меня, пусть и маленькая, всегда боялась, что они увидят меня по-другому или будут относиться ко мне иначе, если узнают, что я всего лишь их сводный брат.

Я рад, что теперь все вскрылось. И еще больше рад, что им все равно. На самом деле я и не думал, что им будет до этого дело, но какая-то часть меня всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке, ведь я не был так тесно связан с ними, как они думали.

Но после слов Уиллоу о том, что мы якобы можем отвернуться от нее или от ее будущего ребенка, потому что его отец был чудовищем, – для меня все прояснилось.

Происхождение действительно не имеет значения.

Немного откинувшись назад, я провожу большими пальцами по щекам Уиллоу, вытирая слезы. Ее карие глаза опухли и покраснели от слез, но, как я и сказал ей, когда мы проснулись, она по-прежнему кажется мне красивой. Она всегда будет такой, черт возьми.

– Что бы ты ни решила сделать, мы тебя поддержим, – говорю я ей, заправляя ее спутанные волосы за уши. – Мы будем любить тебя. И если ты решишь оставить этого ребенка, его мы тоже будем любить.

– Правда? – Ее нижняя губа дрожит, и она прикусывает ее зубами.

– Конечно. – Я усмехаюсь, но без юмора, скорее с теплотой. – У нас с братьями был ужасный отец, я не помню свою настоящую мать, а твоя бабушка – одна из самых ужасных старух, которых я когда-либо встречал. Но мы же вышли ничего такие. Черт, да ты даже лучше, чем просто «ничего такая». Ты лучший человек, которого я знаю, ангел. Нам нравится в тебе все. А Оливия пусть катится к дьяволу. Так же, как и Трой. Твоя кровная семья, может, и хреновая, но у тебя есть мы, твоя настоящая семья. – Я вздергиваю подбородок, показывая на себя и своих братьев. – Мы здесь, с тобой, и всегда будем.

Уиллоу утыкается лицом в мою ладонь, закрывая глаза, словно пытается обрести некую опору с помощью этого прикосновения. С ее плеч спадает напряжение. Я обмениваюсь взглядом со своими братьями поверх ее головы.

Мы не сможем решить этот вопрос за один день, и уж точно не сможем исцелить ее душевную травму одним разговором.

Но что бы ни случилось, наша семья останется вместе.

* * *

После этого мы расходимся, но одеваться и приводить себя в порядок не спешим. Мы с братьями зорко следим за Уиллоу, чтобы убедиться, что она не страдает от очередного приступа утренней тошноты и не впадает в панику.

После завтрака мы решаем, что с Уиллоу на сегодня хватит впечатлений. Она утверждает, что с ней не нужно нянчиться, упирается и отказывается возвращаться в постель, ведь у нас еще есть дела.

– Мы не можем сделать перерыв. Даже ради этого. Нельзя позволить моей беременности замедлить нас, – говорит она, с вызовом глядя в нашу сторону. – Чем скорее мы найдем врага Оливии, которого сможем привлечь на свою сторону, тем скорее сможем покончить с этим. На этот раз навсегда.

На последних словах ее голос становится тише, и в нем звучит адская решимость.

И все же Мэлис, похоже, готов перекинуть ее через плечо и донести до кровати, пока Вик не предлагает компромисс.

Он расстилает лучшие одеяла и подушки на диване в гостиной, чтобы Уиллоу могла свернуться калачиком, приносит ей воду и закуски, следит за тем, чтобы у нее было все необходимое, а потом идет за своим ноутбуком, ставит его рядом с ней и принимается работать за журнальным столиком.

Она одаривает его благодарной улыбкой, и мы возвращаемся к планированию.

Нам нужно найти кого-то, кто сможет помочь в борьбе с Оливией. Без этого будет трудно найти способ убрать ее до того, как она доберется до Уиллоу.

– Нам нужен запасной план, – говорит Мэлис, расхаживая перед огромным телевизором. – На всякий случай.

– Ты начинаешь говорить, как я, – отвечает Вик. А после все же кивает. – Я работаю над этим. Просто это сложно, поскольку у нас нет толковой информации. Ничто из того, что есть об Оливии в открытом доступе, не даст нам того, что нам нужно.

– Нам надо нанять кого-то, чтоб грохнуть ее, – бормочет Мэлис. – Тогда до этой старой мрази дойдет.

Вик что-то набирает на компьютере.

– Я добавлю это в список, на всякий случай.

Остаток дня мы обсуждаем всевозможные варианты, а также то, что не поддается нашему контролю. А это в общем-то почти все.

В перерывах между планированием мы заботимся об Уиллоу. Мы попеременно то и дело приносим ей поесть и подливаем воды. Один из нас постоянно прикасается к ней, гладит по волосам, держит за руку, просто хочет убедиться, что она знает, что мы здесь.

Она выглядит лучше, чем утром, но я знаю, что ей все равно потребуется время, чтобы по-настоящему смириться с ситуацией. Поэтому мы все сосредоточены на том, чтобы у нее ни на секунду не возникло повода усомниться в нашей любви и поддержке.

Позже, тем же вечером, когда она начинает дремать на диване, Мэлис поднимает ее и относит в постель, укутывая, несмотря на ее протесты, что с ней все в порядке.

Я направляюсь на кухню, роюсь в шкафчиках в поисках бутылки виски.

– Да пошло оно все, – бормочу я себе под нос, садясь за стол, так и не взяв стакан. Это один из тех дней, когда пьют прямо из бутылки.

Входит Мэлис и садится напротив меня, положив локти на стол.

– Сколько времени ей потребовалось, чтобы заснуть? – спрашиваю.

Он фыркает.

– Примерно тридцать секунд после того, как ее голова коснулась подушки. Она чертовски измотана.

– Не могу ее винить. Это был ужасный день.

– Да уж.

Я отпиваю из бутылки и передаю ее Мэлису. Он повторяет за мной. Некоторое время мы сидим молча, оба погруженные в свои мысли. В этом есть что-то ностальгическое, напоминающее мне о тех днях, когда мы занимались этим на складе. Сидели на кухне за бутылкой или какой-нибудь едой. Или когда мы втроем собирались в гостиной, чтобы выпить и обсудить план. Или просто трепались без умолку.

Я рад, что некоторые вещи не изменились, хотя сейчас все иначе.

– Итак, как давно ты знаешь о своей настоящей маме? – спрашивает Мэлис через некоторое время, нарушая молчание.

– Давненько, – признаю я. – Отец сказал. За несколько месяцев до того, как мы его убили.

– Гребаный ублюдок, – бормочет брат. – Держу пари, он сделал это нарочно.

– Да, наверняка. Я был слишком мал, чтобы помнить свою настоящую маму, и, думаю, он просто хотел, чтобы я знал: как бы сильно я ни любил женщину, которая меня вырастила, на самом деле она не была моей матерью по рождению.

Когда я заканчиваю говорить, на кухню заходит Вик и качает головой.

– Эмоциональное насилие было его коньком, – сухо бросает он.

Вик садится за стол, и, когда Мэлис протягивает ему бутылку, он берет ее. Затем бросает взгляд на шкаф, как будто раздумывает, не взять ли стакан, но все же решает просто начисто вытереть горлышко бутылки, прежде чем сделать глоток.

Я смеюсь, но смешного, конечно, мало.

– Да. Какое-то время я просто не мог прийти в себя, всё думал об этом. Он сказал, что собирался просто выкинуть меня, как мама умрет, но Диана сказала ему, что будет растить меня.

Мэлис кивает, барабаня по поверхности стола кончиками пальцев.

– Похоже на нее.

– Она любила тебя, – тихо добавляет Вик. – Это было очевидно для всех нас.

– Я знаю. То, что она воспитала меня, как собственного сына, после всего того дерьма, после того, как она узнала, что я плод измены нашего гребаного папаши, только заставило меня полюбить ее еще больше. Заставило захотеть снова прикончить этого ублюдка.

– Он получил по заслугам. – Мэлис сжимает руку в кулак, слегка ударяя им по столу, и мы все выпиваем за это, снова передавая виски по кругу.

– Ты долго держал это в себе, – замечает Вик, ставя бутылку на стол.

Я пожимаю плечами.

– Просто не знал, как сказать. И, наверное, сначала мне надо было разобраться со своими собственными чувствами по этому поводу. Я имею в виду, вы двое близнецы, так что у вас есть связь, а я уже чувствовал себя слегка не в своей тарелке, будучи самым младшим. А если добавить к этому еще и факт, что я вам неродной… – Я качаю головой. – Короче, это было слишком.

– Как мы уже сказали, нам плевать, что у тебя была другая мать, – говорит мне Мэлис. А потом улыбается той самой улыбкой, с которой он дразнил меня в детстве по любому поводу. – Ты все еще наш раздражающий младший братец.

Я закатываю глаза, перегибаясь через стол, чтобы ударить его по руке. Он смеется, но затем становится серьезным.

– Наша мама любила тебя, – говорит он. – Мы любим тебя. Этого достаточно. Это все, что имеет значение.

– Да, я знаю. – Я откидываюсь на спинку стула. – Я вас тоже люблю, засранцы. И уже не переживаю из-за этого. Просто хотелось бы, чтобы и у Уиллоу все было так же просто, понимаешь?

Губы Мэлиса кривятся в злобной усмешке.

– Смерть была слишком легким избавлением для ублюдка, который сделал это с ней, – выдавливает он. – Гребаный кусок дерьма.

Я делаю большой глоток из бутылки, позволяя виски обжечь мне горло.

– Я, конечно, порадовался, что вы помучили его как следует, но, черт возьми, жалею, что сам не отрезал от него пару кусков. Нам надо было поддерживать в нем жизнь, оттягивать процесс. И все равно было бы недостаточно.

Вик прищелкивает пальцами, поглядывая в сторону спальни.

– Ты прав. Но сейчас нам нужно сосредоточиться на Уиллоу. Упоминания Троя, – даже про его пытки, – только заставят ее продолжать думать о нем. А ей и так приходится нелегко.

– Я даже представить не могу, что она, должно быть, чувствует, – бормочу я, проводя рукой по волосам.

Братья кивают, атмосфера на кухне становится мрачной. Вик выхватывает бутылку у меня из рук, и я вижу, как он взволнован, потому что он даже не протирает горлышко, прежде чем сделать глоток.

– Хорошая новость в том, что сегодня мы добились значительного прогресса, – говорит он. – У меня есть список потенциальных союзников, людей, у которых есть причины ненавидеть Оливию, и которые обладают навыками, необходимыми для того, чтобы поддержать нас, когда мы начнем за ней охоту. Завтра попробуем обратиться к ним.

– Отлично, – бормочет Мэлис. – Потому что с беременностью Уиллоу ставки повышаются. Если старуха прознает про это, тогда наверняка еще больше захочет смерти Уиллоу. И ребенка тоже. Пора покончить с этим… до того, как это сделает Оливия.