Жестокие сердца

39

Уиллоу

Я стою над телом Джоны, и мое сердце разрывается от жалости к нему.

Я рада, что он увидел отмщение за смерть его брата, прежде чем умереть, но я не хотела, чтобы все закончилось так. Без его помощи мы были бы в полной заднице и, вероятно, уже погибли бы под парой тонн бетона в той яме.

– Спасибо, – шепчу я, хотя знаю, что он меня больше не слышит.

На глаза наворачиваются слезы. Рэнсом подходит и обнимает меня. Он целует меня в макушку, прижимая к себе, и я позволяю себе утонуть в его объятиях.

– Он был хорошим человеком, – бормочет Рэнсом. – И в итоге смог отомстить.

Мэлис кивает.

– Некоторые даже такого шанса не получают.

Я знаю, они правы, но все равно больно думать, что он никогда не вернется домой к своей дочери. Черт. Бедная Куинн.

– Пора идти, – наконец говорит Вик, нарушая повисшую над нами тишину. – Здесь нужно многое прибрать.

– Что, блин, мы вообще будем делать со всеми этими телами? – морщится Рэнсом. – Поджог этого здания привлечет гораздо больше внимания, чем нам нужно. Кроме того, оно больше, чем те места, которые мы обычно поджигаем, и всё из бетона. Мы с собой взяли только фигню для уборки, но катализатора нет.

– Мы сделаем то, что Оливия планировала сделать с нами. – Вик кивает подбородком в сторону ямы. – Мы сбросим их в эту дыру и зальем цементом.

Мэлис издает что-то вроде дикого рыка.

– Да, твою мать. Эти ублюдки только такого и заслужили.

Рэнсом берет отбеливатель и другие принадлежности для уборки, которые спрятаны в багажнике машины, а затем ребята начинают перетаскивать тела в яму. Я делаю все возможное, чтобы помочь им прибраться. Расставляю перевернутые предметы и собираю разбросанное оружие.

Они оставляют тело Джоны там, где оно лежит, и наконец приходят за трупом Оливии.

Я смотрю на нее в последний раз, словно пытаюсь запомнить выражение, что застыло на ее лице. За то время, что я ее знала, она носила так много лиц. Многие из них были фальшивыми, просто масками, заставлявшими людей видеть то, что она хотела, чтобы они видели. Утонченную и вежливую леди, добрячку, богатую старушку. Но под всеми этими лицами скрывалось нечто чудовищное и злое.

Она была не более чем бессердечным манипулятором.

Убийцей.

Монстром.

– Ты молодец, мотылек, – тихо говорит мне Виктор.

– Умница, – соглашается Рэнсом. – Выстрел был чертовски точным.

Мои руки – такие твердые в момент убийства Оливии – теперь немного подрагивают. Но, по правде говоря, я не жалею, что именно я застрелила ее. Знаю, Мэлис обещал, что мне не придется этого делать, но, когда дело дошло до выбора между его жизнью и ее, принять решение было невероятно легко.

Когда ее тело сбрасывают в яму, меня охватывает облегчение. Я наблюдаю, как Рэнсом и Мэлис начинают заливать ее бетоном.

Мы с Виком обходим помещение, стираем отпечатки пальцев и убеждаемся, что не осталось ничего, что могло бы связать нас с этим местом. Он делает и другие вещи, и когда заканчивает, то кивает мне. Я собираю бумаги, которые были так нужны Оливии, и забираю их с собой.

Останется лишь вопрос с телом Джоны.

– Мы должны вернуть Джону его людям, – говорит Мэлис. – Нельзя оставлять его здесь. Они заслуживают узнать, что произошло.

Мы все согласны, хотя я боюсь сообщать эту новость его банде. Особенно Куинн.

Мэлис и Рэнсом выносят его тело на улицу. Вик оглядывает близлежащую территорию, пока мы покидаем недостроенную строительную площадку. На улице темно и тихо. Парни осторожно укладывают тело Джоны в багажник, и мы все садимся в машину.

Рэнсом протягивает Вику ноутбук, который мы привезли с собой, и выражение его лица почти вызывает улыбку на моих губах. У него такой вид, словно он воссоединился с давно потерянным другом. Вик немедленно приступает к работе, удаляя видеозапись с дорожных камер и все остальное, что могло бы связать нас со строительной площадкой «Оберона».

Несмотря на уже поздний вечер, у тату-салона околачивается группа мужчин. Они настороженно смотрят на нас, когда мы выходим из машины. Очевидно, их взгляды ищут главаря. Ведь пусть они и не были вовлечены в потасовку с Оливией, все же они были в курсе договоренности Джоны с нами.

– Где Джона? – спрашивает один из них.

Мэлис открывает багажник и отступает назад, а двое людей Джоны выходят вперед, чтобы заглянуть внутрь. Им достаточно одного взгляда, чтобы понять, что здесь происходит, и они напрягаются, глядя на Мэлиса сердитыми глазами.

– Что за хрень? – спрашивает мужчина повыше. – Ты сукин сын!

Прежде чем Мэлис успевает что-либо сказать, эти двое достают пистолеты, целясь прямо в него. Это провоцирует и других, даже если они еще не знают почему, и они наводят оружие на остальных из нас, еще больше накаляя обстановку.

Мэлис поднимает руки, его челюсть сжата.

– Мы этого не делали, – тихо говорит он. – Это был…

– Какого хрена мы должны слушать твою чушь? Вы появились тут, уболтали Джону взяться за эту работу, а теперь он мертв.

Челюсть Мэлиса сжата, каждая линия его тела напряжена. Умение разряжать ситуации, подобные этой, не является его сильной стороной. К тому же он очевидно устал смотреть в дуло направленного на него пистолета. Мой желудок скручивается в тугой узел, когда я перевожу взгляд с братьев Ворониных на банду «Энигмы».

Боже. Пожалуйста, не дай этому плохо закончиться. Только не после всего, что произошло сегодня вечером.

Мэлис бросает взгляд на Рэнсома, и младший Воронин пытается, как обычно, уладить патовую ситуацию.

– Все не так, как кажется, – начинает он. – Вы знаете, он согласился помочь нам, и мы его не предавали. Это случилось…

Прежде чем он успевает закончить, задняя дверь тату-салона распахивается, и выходит Куинн. Она осматривает всех присутствующих, а затем подходит к машине и заглядывает в багажник.

У меня перехватывает дыхание, в горле встает комок. Я жду, что она сорвется или начнет кричать на нас, обвиняя в убийстве ее отца, но вместо этого она делает глубокий вдох. Когда Куинн поднимает взгляд, в ее глазах читается боль, но в то же время что-то похожее на решимость. Все ее поведение меняется, выражение лица становится жестче, как будто всего за несколько секунд она постарела на несколько лет. Она поворачивается лицом к людям своего отца с властным блеском в глазах.

– Остыньте, – тихо говорит она.

– Но, Куинн, они…

– Я сказала, остыньте! – рявкает она, и ее голос звучит как удар хлыста. – Они этого не делали. Мой отец… – она замолкает всего на секунду, затем начинает снова, ее голос набирает силу. – Мой отец пошел на это по собственной воле. У него был шанс уничтожить своего врага, женщину, виновную в смерти Кейси, и он воспользовался им. Отец знал, чем рискует, прежде чем пойти на дело. Для него это было очень важно, и он все равно бы поехал.

На мгновение воцаряется напряженная тишина, но Куинн и глазом не моргает. Не отступает ни на шаг. Наконец первый мужчина, заговоривший с нами, опускает голову, что одновременно означает согласие и уважение. Он засовывает пистолет обратно за пояс брюк, и один за другим остальные члены банды тоже убирают оружие.

Я прерывисто выдыхаю, быстро оглядывая своих парней, а после шагая вперед. Обычно они берут на себя инициативу, когда мы имеем дело с группировками, вроде банды «Энигма» или «Королями хаоса», но в этот момент я чувствую, что именно мне следует поговорить с Куинн.

– Прости,– тихо говорю я.– Я никогда не смогу выразить нашу благодарность в полной мере. Он спас наши жизни. Мы всегда будем в долгу перед ним. В долгу перед тобой.

Она кивает, ее глаза блестят. Она тоже высокая, как и ее отец, и мне приходится слегка поднять голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Спасибо. – Легким движением руки она подзывает к себе двух мужчин, которые первыми заглянули в багажник. – Внесите его внутрь, – приказывает она. – Организацией похорон займемся завтра.

Мужчины кивают и осторожно несут тело Джоны внутрь здания. Оставшиеся члены банды слегка отступают назад при очередном жесте Куинн, и меня внезапно осеняет, что она только что стала их лидером, заняв место своего отца. Я не слышала словесного подтверждения, но вижу это по тому, как она себя ведет и как к ней относятся.

– Что случилось? – спрашивает Куинн, когда народ расходится. – Как он…

– Он спас наши задницы, – говорит ей Рэнсом. – План оказался провальный с самого начала, но мы этого не знали. Нас застигли врасплох, и, если бы не твой отец, мы бы все сейчас были мертвы.

Она сглатывает, проводя ладонью по своей татуированной руке, словно пытаясь прогнать мурашки, покрывшие кожу.

– Значит, в конце концов он отомстил? Оливия Стэнтон мертва?

Вик кивает.

– Да. Мертва и не может больше никому причинить вреда. Он сыграл в этом важную роль. И прежде чем упасть, он даже успел плюнуть на ее труп. Твой отец добился своего, чего бы ему это ни стоило.

– Хорошо, – бормочет Куинн. – Он так сильно ненавидел ее за то, что случилось с моим дядей, так что… так что, по крайней мере, он видел, как эта сука сдохла, прежде чем…

Меня впечатляет, насколько хорошо она умеет держать себя в руках. Ей, должно быть, ужасно больно, она переживает горе от потери отца, но все же сохраняет суровый вид. Несмотря на это, в ее глазах столько боли, что у меня разрывается сердце.

Я немного понижаю голос, желая, чтобы эти слова были только для нее:

– Он просил нас кое-что передать тебе. Прямо перед тем, как он… умер.

Она сглатывает.

– Что?

– Что он любит тебя. Это были его последние слова.

Похоже, именно это пробивает брешь в новой броне лидера, которую она только что надела. В ее глазах блестят слезы, и на секунду Куинн закрывает их, делая несколько глубоких вдохов.

– Спасибо, – шепчет она.

Не в силах сдержаться, я делаю неуверенный шаг к ней и заключаю ее в объятия. Поначалу они довольно неловкие, и я почти ожидаю, что она оттолкнет меня, поскольку несколько людей ее отца – ее людей – все еще наблюдают за мной. На секунду Куинн застывает, но затем ее руки сжимаются вокруг меня, словно она нуждается в этом больше, чем может выразить словами. Я чувствую, как ее тело вздрагивает, а затем она отпускает меня и отступает на шаг, расправляя плечи.

– С тобой все будет в порядке? – бормочу я.

– Да. – Она кивает, и я уже вижу, как она снова прячет эмоции под замок. – Я всегда в порядке. Должна быть и буду.

К моему удивлению, Мэлис выходит вперед и протягивает ей руку.

Она пожимает ее в ответ.

– Джона помог нам больше, чем мы можем выразить словами, – говорит он ей. – Так что, если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится от нас, мы обязательно поможем.

Я уже достаточно узнала о мире, в котором живут мои парни, чтобы понимать: предлагать такую открытую помощь – большая редкость. Братья Воронины провели годы под каблуком у Икса, выполняя работу для моей бабушки в обмен на досрочное освобождение Мэлиса из тюрьмы. Так что быть обязанными кому-либо за что-либо – это то, чего они обычно избегают любой ценой. Но за то, что Джона сделал для нас, они явно готовы на это пойти.

После этого мне больше нечего сказать. У меня такое чувство, будто Куинн и ее люди хотят, чтобы их оставили в покое, чтобы они могли разобраться с последствиями смерти ее отца и понять, что будет дальше, поэтому, кивнув на прощание, мы с парнями возвращаемся в машину.

Когда мы отъезжаем, я оглядываюсь назад, наблюдая, как Куинн жестикулирует, отдавая приказы собравшимся мужчинам, и гадая, когда – или вообще ли – наши пути снова.

Обратная дорога на конспиративную квартиру кажется мне долгой.

Я продолжаю прокручивать в голове все, что произошло сегодня, снова и снова, переживая все моменты, когда мы могли погибнуть. Все, что могло пойти не так с нашим планом, пошло не так, и если бы Джона не был на нашей стороне…

Я даже думать об этом не хочу.

Каким-то образом мы все остались живы. Моя бабушка мертва и погребена под несколькими тоннами бетона. Она больше никогда не сможет причинить нам боль. Мне трудно осознать подобное, но я продолжаю повторять это про себя, пытаясь придать этой мысли ощущение реальности.

Когда мы возвращаемся на конспиративную квартиру, ребята молчат, погруженные в свои мысли. Я хочу оставить их наедине с собой, дать им возможность расслабиться после ужасной ночи, но во мне просыпается странное чувство, которое я не могу игнорировать.

Поэтому, как только мы возвращаемся и переступаем порог, я поворачиваюсь к ним. Сердце бешено колотится.

– Снимите рубашки, – требую я, даже себя удивляя жесткостью своего тона.

Рэнсом приподнимает бровь с пирсингом, почти ухмыляясь мне.

– Не теряешь времени даром, да?

Очевидно, он думает, что я хочу секса, но дело не в этом.

– Нет, я просто… Мне нужно увидеть.

Я продолжаю думать о Джоне и о том, как он подошел к телу моей бабушки, плюнул на ее труп, а потом просто… упал.

До этого он выглядел нормально, скрывал свою рану настолько хорошо, что я даже не заподозрила, что она смертельная, пока он не рухнул на пол.

При мысли о том, что у одного из моих парней может быть такая скрытая травма, у меня сводит живот. Мне нужно увидеть собственными глазами, что с ними все в порядке. Что они целы. Это единственное, что успокоит мое сердце.

Кажется, они понимают, чего я хочу, потому что один за другим начинают снимать свои рубашки.

Сначала я подхожу к Вику, провожу руками по его груди и торсу. Его мышцы напрягаются под моими руками. Я чувствую это, когда он прерывисто вздыхает. С трудом сглатываю, понимая, что одного моего прикосновения к нему достаточно, чтобы вызвать у него такую реакцию.

Я провожу пальцами по шраму, оставшемуся после того, как в него в прошлый раз стреляли из-за меня, и по синяку, который, должно быть, остался от пуль, попавших в бронежилет.

Спасибо, господи, за пуленепробиваемые жилеты.

Вик позволяет мне прикоснуться к себе, и когда я убеждаюсь, что травм, угрожающих жизни, нет, перехожу к Рэнсому.

У меня такое чувство, что я знаю все шрамы этих мужчин наизусть, поскольку за все время, что мы были вместе, успела изучить их и руками, и ртом. На теле Рэнсома новых ран нет, а засохшая кровь на его руке, к моему облегчению, принадлежит кому-то другому.

– Со мной все хорошо, – шепчет он мне, поднимая мою руку и целуя костяшки пальцев. – Клянусь.

Я киваю, сердце стучит, словно отбойный молоток.

Наконец я перехожу к Мэлису. К самому безрассудному члену нашей группы. К тому, кто, вероятнее всего, попытался бы скрыть пулевое ранение, наплевав на него. Я не тороплюсь, проверяя, все ли шрамы на нем те же, что были до этой заварушки. На его груди синяки от выстрела, кровь, которая, вероятно, принадлежит Оливии, и куча царапин и ушибов, которые можно объяснить тем, что его похитили и бросили в яму, но больше ничего.

Невидимые тиски, сжимающие мои легкие, наконец-то разжимаются, и я чувствую, что снова могу нормально дышать.

– Спасибо, – шепчу я Мэлису, глядя на его покрытую татуировками и синяками грудь. – За то, что не умер.

Он берет меня за руку, а свободной приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза.

– Я имел в виду то, что сказал, солнышко, – бормочет он. – Я бы без колебаний умер за тебя, если бы потребовалось.

– Как и я, – мгновенно соглашается Вик, и, когда я бросаю взгляд на Рэнсома, он тоже кивает. Внутри возникает тревожное чувство, и я с трудом сглатываю.

Пальцы Мэлиса притягивают мое лицо к себе. Суровые черты его лица немного смягчаются, на губах появляется улыбка.

– Но я бы предпочел жить ради тебя, – говорит он мне. – Я бы предпочел провести остаток своей жизни, делая тебя счастливой.

– Аминь, черт подери, – добавляет Рэнсом.

Меня переполняют эмоции, и я внезапно осознаю, как сильно люблю этих троих мужчин. Слезы наворачиваются на глаза, текут по щекам, но впервые за долгое время это не слезы грусти. Это слезы радости, любви и облегчения.

– Звучит идеально, – выдыхаю я.

Виктор подхватывает меня на руки и несет в спальню, а его братья следуют за нами по пятам. Парни раздевают меня, проверяя, все ли со мной в порядке. Если не считать нескольких синяков и царапин, как у них, со мной все хорошо.

Они целуют каждую отметинку на моем теле. Целуют каждый синяк и все мои шрамы, заставляя меня чувствовать себя такой любимой и желанной. Я снова начинаю плакать. Затем они стирают поцелуями и мои слезы.

В будущем нам предстоит многое, но сейчас есть лишь этот момент.

Мы празднуем то, что важнее всего на свете.

Мы живы.

И мы есть друг у друга.