Жестокие сердца

28

Уиллоу

В кои-то веки мне не снятся плохие сны.

Я просыпаюсь в тепле и уюте, не обливаясь потом и не чувствуя, как бешено колотится сердце. Я окружена тремя мужскими телами, а в воздухе все еще витает запах секса.

Когда я переворачиваюсь, то чувствую все, что произошло вчера. Боль в заднице и напряжение в мышцах. Но еще чувствую удовлетворение, которое проникает до самых костей. Мне нравятся физические напоминания, следы, которые они оставили на мне. Это доказательство того, что произошедшее было реальностью, и я это обожаю.

Судя по свету, проникающему в комнату, сейчас довольно раннее утро. После нашего секс-марафона мы переоделись и даже поужинали, а потом отключились. Парни еще спят, Мэлис тихо похрапывает. Этот звук заставляет меня улыбнуться. Я чуть приподнимаюсь на локте, гляжу на них всех.

Они такие разные, хотя и очень похожи. Каждый из них по-своему красив. Мэлис с его шрамами, татуировками и мускулами. С его обычным суровым взглядом, который он иногда сменяет на нечто более доброе. Он спит на животе, уткнувшись половиной лица в подушку и подложив под нее руку.

Вик свернулся калачиком на боку, его лицо такое мягкое и безмятежное во сне. Наверное, только в такие моменты он по-настоящему расслабляется, и, учитывая, как усердно он работал в последнее время, приятно видеть, что он отдыхает. Он такой же красивый, как и Мэлис, и такой же смертоносный, когда того захочет.

И, конечно, Рэнсом. Он лежит на другом боку от меня, одна рука перекинута через мою талию, каштановые волосы в беспорядке разметались по подушкам. Его красота отличается от братьев: он имеет более модельную внешность и непринужденную улыбку, однако недооценивать его опасность тоже не стоит.

Его длинные ресницы трепещут на щеках, проколотая бровь приподнимается, а затем он медленно улыбается. Он явно не спал, хоть я и думала иначе.

– Увидела что-то, что тебе понравилось? – шепчет он хриплым со сна голосом.

– Вполне возможно, – шепчу я в ответ. – В конце концов, одно из преимуществ того, что вы трое спите со мной в одной постели, – это возможность пялиться на вас, когда захочу.

Он фыркает, открывая глаза.

– В этом я с тобой солидарен. Ты прекрасна с утра.

Я корчу рожицу, протягивая руку, чтобы пригладить спутанные волосы.

– Мне нужно принять душ, а то у меня на затылке все спуталось. Уверена, раньше я выглядела лучше.

– Не-а. – Рэнсом качает головой. – Ты выглядела по-другому, более одетой, что ли. Ну а вообще, нет ничего лучше, чем видеть тебя после того, как накануне тебя хорошенько оттрахали. Тебе это чертовски идет.

Щеки вспыхивают. Я смеюсь, и он протягивает руку, проводя кончиками пальцев по моей скуле.

– Даже сейчас ты все еще такая милая и невинная, – бормочет он. – Как тебе это удается?

– Не знаю. Я больше не чувствую себя невинной. Большую часть времени я чувствую себя… могущественной. В хорошем смысле грязной, если ты понимаешь, о чем я.

Это вызывает у него теплую улыбку, и он слегка приподнимает мой подбородок.

– Хорошо. Ты заслуживаешь так себя чувствовать. Не каждая способна держать на побегушках таких, как мы. Ты нас неплохо так приручила.

– Едва ли кто-то из вас приручен, как ты говоришь. И я бы не хотела, чтобы вы такими были.

Рэнсом притягивает меня ближе, целует, и я с радостью подчиняюсь. Но когда его руки начинают блуждать по моему телу, на меня внезапно накатывает волна тошноты. Это не то же самое, что чувство паники, которое я испытала, когда они впервые вернули меня из плена Троя, но оно поражает меня так же сильно.

К горлу подкатывает желчь, и я быстро отстраняюсь от Рэнсома, выскакивая из постели так быстро, как только могу. Бегу в смежную ванную, прикрывая рот рукой. Желудок сжимается. Мне едва хватает времени, чтобы опуститься на колени перед унитазом, прежде чем меня начинает тошнить. Кислый привкус обжигает язык.

Рвота накатывает волнами, заставляя меня задыхаться на несколько секунд. Я дышу ртом, чувствуя тошноту и дрожь.

Секунду спустя в дверях ванной появляется Рэнсом, он быстро подходит и запускает пальцы в мои волосы, придерживая их, а другой рукой поглаживая меня по спине.

– Что не так? – спрашивает он, и я слышу беспокойство в его голосе. – Это… вчерашнее было для тебя чересчур?

Я качаю головой, опираясь локтем о сиденье унитаза, чтобы можно было прижаться к нему лбом.

– Нет, вовсе нет. В тот момент я чувствовала себя прекрасно. Слегка потрясенной, но в каком-то смысле это даже приятно. А сегодня утром, когда проснулась, я почувствовала легкую боль, хотя это было ожидаемо. Наверное, это все же что-то другое.

– Что ты ела вчера?

– Не знаю. Как обычно?

Я пытаюсь вспомнить. Вик приготовил мне ланч: аккуратно нарезанный сэндвич и вазочку с фруктами, – а перед этим я съела на завтрак хлопья. Ничего необычного.

– А вне дома ела что-то?

Я качаю головой и тут же жалею о движении – в животе неприятно бурлит.

– Нет, только дома.

– Скорее всего, это не пищевое отравление, – он замолкает, будто до него что-то доходит. – Или обычное отравление. – Я с тревогой смотрю на него, и он пожимает плечами. – Я имею в виду, Оливия пытается тебя убить. Мы должны рассмотреть…

Одной мысли об этом достаточно, чтобы меня снова вывернуло наизнанку. Я прерываю Рэнсома, меня снова рвет. На этот раз я хватаюсь за унитаз, позыв сильный.

Рэнсом помогает мне справиться, а затем приносит стакан воды. Я с благодарностью проглатываю его, хотя желудок все еще не в порядке.

Я знаю, он, скорее всего, прав насчет того, что меня могли отравить, но даже думать об этом не хочу. И, вероятно, если бы Оливия собиралась поручить кому-то отравить меня, это было бы что-то быстродействующее. Что-то, от чего у меня не было бы шанса оправиться.

До того, как я познакомилась с ребятами, были времена, когда из-за того, что я подолгу работала, занималась в колледже и почти ничего не ела, потому что не могла много чего себе позволить,– меня иногда подташнивало, но такого не было никогда.

По крайней мере, с утра, так внезапно…

Я резко втягиваю воздух, как только мне приходит в голову мысль. Грудь сжимается. Надеюсь, это просто совпадение, что я ни с того ни с сего чувствую себя так плохо с утра, но…

Трясущимися пальцами тянусь к левой руке, нащупывая то место, где должен быть мой противозачаточный имплантат.

Но привычного бугорка там нет. Он исчез.

У меня сводит живот.

– Боже мой, – шепчу я. – О, господи… Твою мать.

Я обхватываю себя руками, пытаюсь глубоко дышать, успокоиться, но это бесполезно.

Когда Трой похитил меня в Мексике, меня ввели в бессознательное состояние, в котором я пребывала в течение неизвестного времени, пока он перевозил меня в свою хижину за пределами Детройта. Я так и не узнала, что он или его люди делали со мной в течение этого времени, хотя прекрасно понимала, что в какой-то момент они раздели меня и переодели. Я не хотела слишком много думать об этом, ведь каждый раз, когда это случалось, я чувствовала себя еще более запуганной и беспомощной.

Но правда в том, что у него была прекрасная возможность удалить мой противозачаточный имплантат за это время. После того, как парни вернули меня из его плена, я была избита и в синяках, с порезами и рваными ранами по всему телу. Мне даже в голову не пришло проверить имплантат, отчасти потому, что я даже и не думала, что Трой может хотеть, чтобы я забеременела.

– О боже, – снова бормочу я, с трудом выговаривая слова.

– Уиллоу?

Рэнсом подходит и присаживается на корточки на полу рядом со мной, но я едва замечаю его, охваченная паникой.

Он проводит пальцами по моим волосам, убирая их с моего лица. Его руки нежны, но я чувствую себя максимально отстраненной. Как будто все происходит с кем-то другим, а я наблюдаю за этим из окна соседнего дома. Все вокруг приглушено, искажено, словно ненастоящее. Наверное, так выглядит шок.

– Ты пугаешь меня, ангел. Пожалуйста, поговори со мной. Что случилось?

Беспокойство в голосе Рэнсома немного рассеивает туман в моей голове, и я, моргая, смотрю на него.

– Я…

Мой голос звучит надтреснуто, отчасти из-за паники, а отчасти из-за того, что в горле першит от рвоты. Я качаю головой, даже не зная, как начать говорить о чем-то подобном.

Как я могу ему сказать?

Как вообще можно смириться с чем-то подобным?

Какая-то часть моего сознания пытается найти какое-то другое объяснение. Какую-то другую причину, по которой я могу чувствовать себя больной. Если я беременна, возможно, отец – один из братьев, а не Трой.

Но я знаю, что это не так. До того, как Трой захватил меня в плен, я принимала противозачаточные. Имплантат был надежно закреплен у меня в руке и не давал мне забеременеть. У меня не было ни малейшего шанса залететь.

А теперь…

Я закрываю лицо руками, прижимаю ладони к глазам, будто могу от всего этого скрыться, если очень постараюсь. В голове путаница, а сердце колотится так быстро, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

– Черт,– бормочет Рэнсом.– Ты бледная, как призрак. Прошу, скажи мне, что случилось. Это правда был яд? Тебе хуже? Если нам нужно отвезти тебя в больницу или еще куда-нибудь, тогда нам придется…

– Нет. Дело не в этом, – с трудом выдавливаю я.

– Тогда в чем?

Все мое тело восстает против мысли произнести это признание вслух, но я знаю, что должна сказать ему. Я не справлюсь сама, а если я права, то они все равно узнают.

– Меня тошнит не от яда. И не из-за еды. Месячные немного задержались, но я не придала этому особого значения. Я думала, это просто стресс от общения с Оливией, переезда сюда и всего остального, но… – Я качаю головой. – Сроки слишком уж подходят. Я думаю… Мне кажется, я беременна.

Глаза Рэнсома на секунду загораются, и кажется, что он не до конца понимает сказанное мной. Он думает, что это может быть его ребенок или ребенок одного из его братьев. Прежде чем он успевает прийти в восторг, я качаю головой.

– Нет, Рэнсом.

Это заставляет его остановиться и задуматься. Я вижу, как в его голове картинка складывается воедино. Радость сменяется болью. Болью за меня. Потому что он понимает, что это значит.

– Думаю… Похоже, Трой удалил мой противозачаточный имплантат, – шепчу я дрожащим голосом. – Я даже не думала об этом, пока была в плену. Или после. Ведь столько всего навалилось, я переживала о других вещах. А боли и синяка от удаления имплантата не заметила, потому что на мне и так была целая куча других ссадин и синяков. Я должна была проверить. Должна была догадаться, что он…

Я замолкаю, боль в груди становится невыносимой.

– Черт, – выдыхает Рэнсом. А затем, прежде чем я успеваю сказать что-либо еще, он притягивает меня к себе и крепко прижимает к груди. Он стоит на коленях, я тоже, его сильные руки обнимают меня. Этого достаточно, чтобы плотина внутри меня прорвалась, и я позволила себе разрыдаться.

– Что, черт возьми, происходит? Что случилось? – голос Мэлиса доносится из-за спины Рэнсома, и, подняв глаза, я вижу его и Вика, стоящих бок о бок в дверях ванной. Должно быть, они поняли, что что-то не так, когда мы не вернулись в постель.

Я вижу беспокойство на их лицах и с трудом сглатываю, проводя рукой по лицу, чтобы вытереть слезы. На долгое мгновение в ванной воцаряется тишина. Мысль о повторении этих ужасных слов вызывает у меня тошноту, но уже совсем по другой причине, и, когда Рэнсом бросает на меня вопросительный взгляд, я качаю головой.

Я знаю, он снял бы с меня это бремя, если бы мог, но я должна сделать это сама.

Вытерев глаза еще раз, я судорожно вздыхаю, пытаясь успокоиться. Мои конечности отяжелели и онемели, и я перевожу взгляд с Мэлиса на Вика, как будто пытаюсь запомнить, как они выглядят, прежде чем они услышат ужасные новости, которые я собираюсь сообщить.

– Мне кажется, я беременна, – говорю я им, запинаясь и с трудом выговаривая слова. – И это… наверное, это ребенок Троя.

Вик издает низкий горловой звук, его плечи напрягаются. Мэлис немедленно сжимает челюсти, в его глазах вспыхивает ярость.

– Ты уверена? – требовательно спрашивает он.

Я качаю головой.

– Нет. Не совсем. Я проснулась с ощущением тошноты, и у меня запаздывают месячные. Но точно не знаю.

Вик и Мэлис обмениваются взглядами, и, не говоря ни слова, Вик кивает и уходит.

Как только его близнец исчезает, Мэлис заходит в ванную, закрывает крышку унитаза и садится рядом с нами. Рэнсом продолжает гладить меня по волосам, позволяя мне опираться на него, а Мэлис обхватывает мою руку своей большой ладонью, переплетая наши пальцы.

– Вик достанет тебе тест, – говорит он. – Мы должны быть уверены.

Я киваю, потому что в этом он прав. Даже если знать правду не хочется, я не могу вечно избегать ее. И я должна быть уверена.

Мы сидим в тишине, кажется, целую вечность, и к тому времени, когда Вик возвращается с тестом, я уже не так сильно дрожу. Все это по-прежнему кажется мне чем-то нереальным. Мой разум будто бы отказывается воспринимать этот новый кризис.

Вик, вернувшись, сует тест мне в руки, и я прерывисто выдыхаю. Он и его братья уходят, давая мне немного пространства. Часть меня хочет, чтобы они остались, держали меня за руки, пока я не пойму, как глубоко оказалась в заднице, но другая часть все же хочет сделать это в одиночку.

Я слышу, как они стоят прямо за дверью. Слишком переживают, чтобы уйти далеко.

Помочиться на палочку довольно просто, хотя для правильного выполнения требуется немного маневрирования. Я помню, как, будучи совсем юной, сидела за дверью ванной, пока этим занималась Мисти, и пыталась понять: ей хреново из-за того, что она слишком много выпила накануне, или из-за того, что она беременна.

В конце концов, у нее все закончилось хорошо, и я втайне надеюсь, что и у меня будет то же самое.

Минуты тянутся целую вечность, а я меряю шагами ванную, крепко обхватив себя руками. Все во мне буквально молит о том, чтобы результат был отрицательным. Но когда я наконец смотрю на тест, то вижу маленький «плюс», который смотрит на меня в ответ, определяя мою судьбу.

Он положительный.

Я беременна.

Секунду я просто шокировано пялюсь на него. Затем открываю дверь и молча выхожу, протягивая тест, чтобы парни увидели.

На глаза наворачиваются слезы, и я смаргиваю их, стараясь не расплакаться. Но это почти невозможно. Моя судьба предначертана, решена двумя проклятущими розовыми полосками. У меня будет ребенок от Троя.

Проходит несколько мучительных мгновений, прежде чем я поднимаю глаза на парней. Желудок скручивается от волнения. Часть меня ожидает увидеть на их лицах отвращение или гнев. Я ношу ребенка от одного из их злейших врагов. Почти ожидаю, что они будут смотреть на меня как на испорченную. Я бы не стала их винить. Я чувствую себя испорченной.

Но вместо этого они все почти одновременно тянутся ко мне. Они делают шаг вперед, окружают меня, и я оказываюсь в кольце их тел и прижимаюсь к ним.

– Этот ребенок не его,– тихо говорит Рэнсом.– Да и вообще не важно все это. Трой мертв, так что это твой ребенок.

– Жаль, что я не могу убить его снова, – бормочет Мэлис. – На этот раз ему было бы еще больнее. Но Рэнсом прав. Мы будем любить и защищать тебя и твоего ребенка. Независимо от того, кто его отец.

С моих губ срывается тихий всхлип. Я чувствую, как их руки сжимаются вокруг меня в попытке поддержать.

– Но… почему? – спрашиваю я срывающимся голосом. – Как вы можете обещать это, зная, что Трой… зная, что ребенок будет частично его?

– Потому что это не имеет значения, – гремит у меня в ушах голос Вика. – ДНК не определяет, кем станет человек. Наш отец был куском дерьма, помнишь? И никто из нас не стал таким, как он.

Мои слезы пропитывают футболку Мэлиса.

– Я знаю. Просто…

– И посмотри на себя, – добавляет Рэнсом, снова гладя меня по волосам. – Твоя бабушка – самая большая стерва во всем штате. А ты совсем на нее не похожа. Хорошенькое доказательство того, как мало значит чье-то генеалогическое древо.

– Твой ребенок сам решит, кем хочет быть, и плевать, кто его отец, – говорит Мэлис, кладя руки мне на спину. – Троя больше нет на этой гребаной земле, так что он не сможет повлиять на ребенка.

То, что они говорят, вполне логично. И мне хочется верить им, цепляться за убежденность в их голосах и позволять себе надеяться, что все еще может быть хорошо. Но в этот момент трудно представить, что кто-то, чьей частью является Трой Коупленд, может быть хорошим, даже этот ребенок.

Из глаз снова текут слезы, и я крепко сжимаю веки, а парни продолжают обнимать меня, шепча нежные, успокаивающие слова. Наконец, как будто почувствовав, что внутри меня все еще бушует конфликт, Рэнсом немного отстраняется. Остальные тоже ослабляют хватку, и он прижимает костяшки пальцев к моему подбородку, ловя мой взгляд.

– Ты помнишь, что я сказал тебе в тот день, когда мы катались на байке, ангел? – тихо спрашивает он. – Прямо перед смертью Мисти?

Сердце замирает. Конечно, я помню. Каждая минута того дня запечатлелась в моей памяти, включая ту часть, когда Рэнсом взял меня прокатиться на своем мотоцикле. Это был первый раз, когда он заставил меня кончить на его мотоцикле. А потом, когда мы сидели и разговаривали в тишине, он рассказал мне секрет, который никогда никому не рассказывал.

Что мать Мэлиса и Вика ему не мать.

Его сине-зеленые глаза мрачнеют, наблюдая за выражением моего лица, пока я перевариваю его слова. Его братья смотрят на нас. Брови Мэлиса сходятся на переносице от замешательства. Я киваю, не сводя глаз с Рэнсома. Комок в горле растет.

– Да, – шепчу я. – Я помню.