Колючее сердце

6. ТОРН

Я замечаю взгляды, как только вхожу в раздевалку спустя два дня.

В этом нет ничего необычного — парни видят во мне лидера, и на поле, и за его пределами. И хотя сейчас я всего лишь юниор, это не имеет значения. Родители воспитали во мне стремление быть первым, брать на себя ответственность. Чтобы вести за собой футбольную команду, нужно иметь стержень, и заслужить доверие. Я это понимаю и принимаю.

Но сейчас парни смотрят как-то странно.

Почти как будто… они смеются надо мной?

— Что? — огрызаюсь я на одного из них.

Он только качает головой и показывает пальцем.

Я поворачиваюсь к стене.

Стена.

Перед глазами невольно всплывает образ незнакомки, балансирующей на стремянке, с краской на одежде и коже, работающей при тусклом свете.

Я моргаю, возвращаясь в реальность, и смотрю на свой портрет… ну почти.

Лицо слишком узнаваемо, чтобы отрицать очевидное, но глаза красные, а из лба торчат закрученные рога. Нос тоже вдвое больше, чем должен быть. Хотя пропорции она в тот вечер передала точно.

В раздевалке раздается смех, и я быстро беру себя в руки. Подталкиваю Стивена Макдауэлла, натягивая на лицо улыбку.

— Что ты натворил, Торн? Кого-то разозлил?

Они даже не знают, кто это нарисовал.

— Надеюсь, твой папочка не заплатил за это искусство, — кричит другой защитник.

Я закатываю глаза.

— Я не настолько самовлюбленный, чтобы переживать из-за пары дьявольских рогов.

Дело не в них.

Футбол для меня — всё, блядь, а теперь какая-то девчонка лезет мне в голову…

Ладно, может, это знак, что я вел себя как мудак.

А, может, и нет.

Мне нужно выяснить ее имя.

Кстати, о папочке: он прислал мне сообщение, которое надо бы прочитать.

Я швыряю сумку в свой шкафчик и переодеваюсь. Затем сажусь, проверяю телефон, и мой живот скручивается.

Отец: Синтия Кинланд придет завтра на игру вместе с отцом. Я сказал, что ты уделишь им время после. Выведи ее на поле, пусть прочувствует.

Прочувствует что? Меня? Мою жизнь?

Имя Синтия ничего мне не говорит, пока я не пролистываю переписку с ним дальше. Это с ней я ходил на свидание буквально на днях.

Пластиковая девушка.

Черт возьми. Она говорила, что придет на игру в пятницу, а я совершенно не обратил на это внимания.

Как мне избежать встречи с ней и ее отцом?

Я: Хорошо.

Он отвечает сразу.

Отец: Билл Кинланд — инвестор. Ты понимаешь?

К сожалению, да.

Это означает: не подведи.

Не обижай его дочь, не веди себя глупо, не исчезай после игры.

Внезапный приступ клаустрофобии застает меня врасплох. Я быстро выхожу, отмахнувшись от обеспокоенного взгляда Риза. Кожу покалывает, и я хватаюсь за стену в коридоре.

Глубокий вдох. Еще один.

Это, блядь, совсем не помогает справиться с паникой, но постепенно комок в груди разжимается настолько, что я могу наконец выпрямиться. Я смахиваю пот, выступивший на висках, и возвращаюсь в раздевалку.

Мой взгляд останавливается на дьявольских рогах и собственных злых глазах.

Неужели я и правда так выгляжу?

Это не должно было задеть меня. Да, я много говорю о футболе, но, если честно, всё, чего я хочу — перестать угождать родителям каждую долбаную минуту. Просто быть собой.

Но не так.

Если она увидела меня таким… значит, я такой и есть.

Дьявол.

Чудовище.

Я начинаю скатываться в пучину мыслей, молча копаясь в сумке, как вдруг появляется физиотерапевт и хватает меня за руку.

Время на раздумья закончилось.

Я отлично умею вытеснять лишнее, поэтому подавляю тревогу и сосредотачиваюсь на спине Джереми. Физиотерапевт что-то рассказывает мне, но я пропускаю его слова мимо ушей. Колено уже лучше, но мы все равно проводим регулярные процедуры, пока команда отрабатывает другие упражнения.

Мы проходим по коридору и оказываемся в его кабинете. Это что-то среднее между тренажерным залом и рабочим пространством, с мягкими кушетками для тех, кому нужно наложить бинты или тейпы. Комната светлая и просторная, почти как раздевалка, но без запаха пота. Я не знаю, какое магическое вуду он тут использует, чтобы все пахло чистотой, но оно работает.

Мы выполняем привычные упражнения, и лишь изредка возникает легкая боль, которую я игнорирую. Ничего, что нельзя было бы исправить таблеткой из аптечки. Или, мой личный фаворит — ледяной ванной. Что может быть лучше горячей воды? Правильно, ледяная.

Ладно, это шутка.

Он хлопает меня по ноге и отправляет к команде.

Я подхожу к тренеру у боковой линии, и при первой же паузе он выпускает меня на поле. Я ловлю мяч, пальцы привычно обхватывают кожаную поверхность. Каждый его сантиметр мне знаком и приносит комфорт. Это чувство более привычно, чем учеба, вождение машины или даже написание собственного имени.

Вдох.

Выдох.

Бросок.

Идеальная спираль — чистая поэзия в движении.

Разумеется, тренировка дается нелегко. Она изнурительная, и сопровождается потом, и к тому моменту, как нас отпускают, я уже мысленно проклинаю весь тренерский штаб. У выхода меня уже ждет физиотерапевт.

— Дай угадаю, — говорю я, поднимая руку. — Ледяная ванна на…?

— Сегодня на пять минут. — Он хлопает меня по спине. — Пустяки для тебя.

Я морщусь, но иду за ним обратно в кабинет. И тут мне приходит в голову одна мысль.

— Ты знаешь, кто нарисовал мурал? — спрашиваю я. — Ты ведь всех знаешь и в курсе, что тут происходит.

Джереми окончил Шэдоу Вэлли лет пять или шесть назад. Получил степень, вернулся сюда и, кажется, вполне доволен своей жизнью. Он из тех, кто дружит со всеми. Общительный тип.

Как раз то, что мне сейчас нужно.

Он оценивающе смотрит на меня:

— Я видел, что она сделала с твоим портретом.

Я стону:

— Так кто она?

Он насвистывает что-то себе под нос и указывает на ванну в углу, уже подготовленную для меня.

Зная, что он не заговорит, пока я не залезу в ванну, я снимаю тренировочную форму, оставаясь в черных боксерах. Сначала опускаю здоровую ногу, скривившись от холода.

Даже после миллиона таких процедур легче не становится.

Он, конечно, не знает, что вечером я проделаю то же самое дома с пакетами льда из ближайшей заправки, в надежде продлить эти редкие моменты без боли.

Но в целом, мне не на что жаловаться.

Я в порядке. И буду в порядке.

Это всего лишь досадная помеха.

Пустяк.

Это не хуже, чем развлекать весь вечер Синтию, мать ее, Кинланд и ее отца. Мы выпьем, он намекнет, что надеется, что мы с его дочерью поженимся, подарим ему восемь внуков, унаследуем деньги или компании наших родителей — или и то и другое, — и богатство поколений перейдет дальше по кругу.

Меня от этого тошнит.

Футбольная карьера однажды станет просто строчкой в резюме. Пунктом, подтверждающим мою целеустремленность, упорство и лидерские качества.

А трофейная жена — молчаливым дополнением. Никто не скажет это вслух, но все всё поймут.

— Блядь! — я засовываю вторую ногу в воду, держась за края и медленно опускаясь вниз. Холод добирается до колен, затем до бедер.

Яйца, как по команде, втягиваются внутрь, чуть ли не в задницу — ничего приятного — и я снова ругаюсь. А затем еще раз, когда ледяная вода заливает живот.

Потом я полностью опускаюсь в воду и холод бьет прямо в грудь. Вцепляюсь в края ванны и бросаю Джереми убийственный взгляд.

Когда делаешь это сам, легче не становится. Винить некого, кроме себя. Но так нужно было. Это — мое наказание.

— Имя, — требую, не позволяя себе отвлечься.

— Расскажи мне, как ты умудрился облажаться, даже не зная ее имени. — Он пододвигает табурет, берет в руки таймер и показывает мне, что даже не запустил его.

Приходиться прилагать усилия, чтобы говорить без заикания.

— Оскорбил ее пару раз.

— Пару раз...?

— Джереми.

Он запускает таймер.

— Ну и как ты ее оскорбил? Чисто из любопытства.

Ублюдок.

— Назвал ее с-сталкершой. — выдыхаю я. Вода сегодня кажется особенно ледяной. — И фанаткой. Кажется.

Он закатывает глаза.

— Ты идиот. Ее зовут Брайар.

— Фамилия?

— Увеличить нос на твоем портрете, наверное, было бы достаточно, — задумчиво произносит он. — Если это действительно все, что ты сделал. Она раньше играла в хоккейной команде, так что я её знаю. У нее был непростой год, Торн. Я говорю это как человек, который беспокоится и от тебе, и о ней. Если ты ее обидишь…

— Я просто хочу извиниться.

Это правда. Я хочу извиниться за свою чрезмерную реакцию — очевидно, что она не занималась вандализмом в раздевалке. Будь это так, рисунок бы уже закрасили. Или… ну, в конце концов, на нем был изображен не только я.

Верно?

Я заметил это, хотя и не придал значения. На стене были и другие игроки, а также вид стадиона с центрального поля — темное небо и прожекторы, освещающие газон.

Хуже всего то, что она действительно талантливая художница.

С рогами дьявола и прочим.

— Брайар Харт, — наконец произносит он.

Я осторожно киваю, затем снова сосредотачиваюсь на дыхании. Контроль и полное спокойствие. Та же самая техника, что на поле и на тех адских свиданиях, которые устраивают мне родители.

Достаточно на секунду ослабить хватку, чтобы все пошло наперекосяк.

— Хоккеистка, — размышляю я вслух. — Кто-то уже упоминал об этом. Но ты сказал «была»…?

— Да. — Он щелкает таймером. — На сегодня все. Завтра перед игрой перебинтую тебе ногу, как обычно.

— Как обычно, — механически повторяю я.

Брайар Харт.

Что я не сказал Джереми — и не собираюсь говорить никому, спасибо большое — так это что мое внимание к ней выходит за рамки дьявольских рогов. То есть, да, я, видимо, что-то напутал. Например, насчет преследования.

Но дело не только в этом.

А в том, что прикосновение к ее коже не вызвало у меня отвращения, и мое сердце пропустило пару ударов. Я просто хочу поговорить с ней. Хочу, чтобы она пустила в ход свои когти против меня.

Брайар... как Спящая красавица².

Раньше мне нравилась эта сказка. Проклятое веретено, чертовски долгий сон, и принц, который пробуждает ее, конечно же, поцелуем.

Но что-то подсказывает мне, что Брайар скорее похожа на колючие шипы, преграждающие принцу путь к замку, чем на спящую в нем принцессу.

В любом случае, я все исправлю.

И выясню, чем она отличается от всех остальных девушек, которых мне подсовывают.