Там, где танцуют дикие сердца

Глава 10

Контесса

Я заканчиваю разминку, тянусь к своей спортивной сумке и подношу бутылку воды к губам. Краем глаза я замечаю Антонио, который весь оживленный что-то восторженно рассказывает Келли о ее выступлении.

— Они трахаются. — Пейдж, одна из других учениц танцевальной студии, бросает на них косой взгляд и откидывается к стене. — Это же так очевидно.

Я едва не выплевываю воду.

— Я думала, он гей.

— Би, — уточняет она. — Я следила за его соцсетями.

Я тихо усмехаюсь. Мне нравится Пейдж. Она не училась со мной в одной школе, а значит, не знает ничего о моей семье и о том, что я потеряла маму несколько лет назад. Она всегда была доброжелательной, и я начала получать удовольствие от того, что могу перекинуться парой фраз с девушкой, которая мне не родственница.

Я бросаю бутылку обратно в сумку и натягиваю свитер поверх трико.

— У тебя слишком много свободного времени.

— Это правда. — Она ухмыляется, а потом ее взгляд опускается к тому месту, где я расстегиваю серебристые каблуки на ногах. — Я вообще не понимаю, как ты умудряешься не просто носить это, а еще и танцевать.

Я шевелю пальцами и наслаждаюсь ощущением свободы, убирая злополучные каблуки в сумку.

— Годы практики. И еще чистейший страх сломать себе лодыжку. — Я улыбаюсь. — Работает на ура.

— Ну, ты, похоже, начинаешь справляться с этой рутиной все лучше. — Она вздыхает и вытягивает ноги. — А я, между прочим, уверена, что она тайком пытается меня убить.

— Тогда достань свою внутреннюю зомби, — хихикаю я. — Со стонами ты уже отлично справляешься.

Она хмурится и шутливо бьет меня по руке, потом ее взгляд скользит мне за плечо, и она выпрямляется.

— О, смотри, новые соседи, — говорит она, кивая в сторону окна.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, на что она смотрит, и, конечно же, снаружи стоит грузовик U-Haul, а парни передают друг другу коробки. Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Похоже, Бернади не шутил, когда говорил, что собирается использовать пространство наверху под офис.

— Подожди… — Пейдж кладет ладонь мне на руку. — Они поднимают туда… кровать…

Что? Я резко разворачиваюсь, чтобы убедиться, что мужчины действительно тащат наверх кровать. И вешалку для одежды. И несколько коробок, на которых размашисто написано «кухня» и «ванная».

— Я думала, что это помещение наверху только для офиса, — говорит Пейдж, вслушиваясь в приглушенные мужские голоса.

— Да. — Я вспоминаю последний раз, когда была там вместе с Федом. Это было пустое, голое помещение, совсем не похожее на квартиру. — Я тоже.

— Думаешь, это как-то связано с тем барбершопом? — спрашивает Пейдж.

У меня сжимается грудь, и сердце уходит куда-то вниз. Барбершоп Бернади. Да, я так думаю. Тем более что именно наверху Бернади собирается обосноваться, с единственной целью, стать главным раздражителем в моей жизни.

— Возможно, — отвечаю я.

Пейдж поднимается на ноги.

— Может, позже выберусь в город. Моя подруга только начала работать в одном классном баре. Хочешь со мной?

Она отворачивается, чтобы поднять свою сумку, а я таращусь ей в спину, широко раскрыв глаза. Мне требуется пара секунд, чтобы осознать, что меня только что пригласили на что-то, что не является ни свадьбой, ни похоронами, ни семейным сборищем. Приглашение оказалось такой неожиданностью, что первая реакция — отказать. Я прикусываю губу.

— Я бы с удовольствием, но я обещала провести время с тетей. Может, в следующий раз.

Она вздыхает и пожимает плечами.

— Да, ладно. Мне нужно бежать. Увидимся через пару дней?

— Обязательно. Спокойной ночи, Пейдж.

Когда я смотрю ей вслед, внутри что-то болезненно скручивается, вызывая странное чувство тошноты. Мне бы действительно хотелось сходить куда-то с подругой, но дружбы для меня никогда не бывают долгими. На самом деле, в моем опыте они оставляют после себя только шрамы.

Те «друзья», что были у меня в школе, отвернулись от меня в тот же момент, когда я потеряла маму и стала «другой». А тот «друг», на которого я потом решилась опереться, забрал мою девственность, а потом исчез, будто его никогда не было. «Друзья» всегда обжигали меня, и я больше не собираюсь испытывать судьбу.

С этой мыслью я заканчиваю собирать сумку и тихо ухожу.

Я жду за углом, пока грузовик с вещами не скрывается за поворотом, и улица не погружается в тишину, нарушаемую лишь откровенно навязчивым присутствием черных машин с безликими водителями, выстроившихся вдоль одной стороны. Я иду обратно к студии. Я пыталась прогнать эту мысль, но какая-то необъяснимая потребность узнать, действительно ли и почему Бенито Бернади переехал в офис наверху, толкает меня вперед.

Он же сказал, что это будет только офис. Там действительно есть туалет, и это объяснило бы коробку с вещами для ванной. И, возможно, ему нужны несколько тарелок и кружек для обедов и кофе в течение дня, так что вещи с надписью «кухня» тоже можно понять. Но вешалка для одежды? Кровать?

Я толкаю дверь, затем прохожу мимо второй двери справа, той самой, через которую обычно захожу в студию, и поднимаюсь по лестнице. Наверху находится третья дверь, и я резко стучу по ней костяшками пальцев.

С другой стороны раздаются тяжелые шаги, и я задерживаю дыхание, внезапно не понимая, зачем вообще здесь стою. Когда дверь открывается внутрь и я оказываюсь лицом к лицу с Бенито Бернади, мужчиной, которого я упорно ненавижу, я уверена в этом еще меньше.

Его взгляд опускается на меня, как горячий латте на лед, плавя мои внешние грани. Мои губы приоткрываются, когда я позволяю себе разглядеть его торс. Он без рубашки, и в резком контрасте с изуродованным шрамами лицом и резкими чертами его плечи плавно переходят в округлую мышцу, грудь гладкая, а кожа безупречная, даже там, где ее пересекают линии черных татуировок.

Мой взгляд опускается к рисункам, раскинувшимся по его торсу. Ошеломляюще сложные изображения всего варварского — ядовитые шипы, хвосты скорпионов и змеиные языки, словно самые смертоносные из защит были нарисованы прямо на его коже.

Шокированные, рваные вдохи наполняют воздух, пока я пытаюсь взять свои глаза под контроль, но они никогда прежде не сталкивались с такой откровенной демонстрацией мужественности. Единственная обнаженная мужская грудь, которую я видела раньше, принадлежала Федерико, иронично, всего в нескольких шагах от этого места, но у него было тело мальчишки. Грудь, нависающая надо мной сейчас, заставляющая меня ощущать все нарастающую клаустрофобию с каждой секундой, принадлежит взрослому мужчине.

— У тебя есть что сказать мне, Кастеллано, или ты собираешься просто стоять на моем пороге и пялиться?

Его слова разрывают огнем мою ключицу, и пламя облизывает лицо, оставляя жгучие ожоги.

— Я… эм… я просто пришла… эм… — К щекам приливает кровь, и мне становится так жарко, что я готова упасть в обморок. У меня нет абсолютно никакого объяснения, почему я здесь, кроме поверхностного желания сунуть нос в личные дела Бернади.

Его брови до этого были нахмурены в каком-то наполовину озадаченном, наполовину раздраженном выражении, но когда из моих уст вылетают лишь жалкие заикания, оно исчезает, и он выглядит… обеспокоенным.

— Ты в порядке? За тобой кто-то следит?

Я резко трясу головой.

— За мной никто не следит. Я в порядке.

Я оглядываюсь через плечо и жалею, что зашла так далеко, потому что у меня появляется зловещее чувство, будто я уже никогда не смогу повернуть назад. Кажется, что земля ушла из-под ног, и я не понимаю почему.

Он смотрит мимо меня вниз по лестнице. Сквозь стеклянную половину двери внизу я вижу, как свет дня постепенно угасает.

— Заходи. Ты дрожишь.

Я поднимаю взгляд в его смертельно серьезные глаза и обхватываю себя руками. Он прав, меня трясет, как осиновый лист. Что странно, потому что я чувствую себя на несколько градусов жарче обычного, а не холоднее.

Я следую за ним внутрь и едва не ахаю. Место выглядит совершенно иначе, чем в последний раз, когда я его видела, что, признаться, было три года назад. На выбеленном полу лежит турецкий ковер, в углу аккуратно устроен офис, рядом с ним, безупречно белый диван и латунный барный столик с несколькими бутылками алкоголя. Слева от меня, небольшая кухня, дальше душевая, а прямо перед глазами, через приоткрытую дверь, виднеется спальня.

— Я думала, это только твой офис, — говорю я, оглядываясь.

— Я тоже. Но последние события вынудили меня пересмотреть условия проживания. Хотя бы временно.

Я бросаю на него косой взгляд не потому, что сомневаюсь в его словах, это и так само собой, а потому что кажется, будто если я посмотрю прямо, его образ навсегда отпечатается на моих радужках.

— Какие последние события?

— Кто-то решил, что будет отличной идеей сжечь мой дом. — Он подчеркивает это равнодушным пожатием плеч и добавляет: — Хочешь кофе?

Моя челюсть отвисает, но он этого не видит, потому что уже прошел несколько шагов до кухни и теперь возится с кофемашиной.

Я остаюсь стоять на месте.

— Почему кто-то сжег твой дом?

Он на секунду замирает, а потом продолжает дергать детали машины так, словно они не слушаются приказов.

Проходит несколько минут, пока я стою здесь, чувствуя неловкость из-за его молчания и растущего раздражения по поводу куска неприлично дорогого металла на его столешнице. В конце концов я тяжело выдыхаю и подхожу к нему сзади. Стараюсь не задеть его, когда тянусь через его крепкую спину. Открываю забытую коробку с капсулами, выбираю что-то покрепче, откидываю крышку машины, вставляю капсулу и нажимаю кнопку «старт».

— Кружку? — спрашиваю я, моргая и глядя на него снизу вверх.

— Эм… да. Держи. — Он не отводит от меня взгляда, передавая простую белую чашку. Я успеваю подставить ее под носик как раз вовремя. Трубка выплевывает несколько пузырей, а затем ровная струя темной жидкости начинает заполнять комнату ароматом свежего бразильского кофе. Мы оба смотрим на машину, пока чашка не наполняется доверху, после чего Бернади протягивает ее мне. Я отмахиваюсь.

— Я не пью кофеин после полудня.

Его челюсть сжимается. Он откидывается на короткую столешницу, обхватывает чашку рукой и смотрит на меня, чуть приподняв бровь.

— Когда в последний раз тебе приходилось готовить себе кофе? — спрашиваю я, с трудом сдерживая ухмылку.

— Около четырех лет назад, прямо перед тем, как я нанял домработницу.

— Так где же твоя домработница сейчас?

— Я дал ей пару недель отдыха. Это место слишком маленькое, чтобы оправдывать наличие помощи.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Как благородно с твоей стороны.

Я отступаю назад, пока не чувствую спиной стену, и теперь мы стоим друг напротив друга, между нами около двух метров.

— Так кто сжег твой дом?

Его взгляд пронзает меня, пока он делает глоток обжигающе горячего кофе. Он даже не моргает.

— Я не знаю конкретного человека.

— Это как-то связано с той кровью, которую ты отмывал с рук прошлой ночью?

Его взгляд сужается, и я чувствую, что сейчас я, единственное, на чем он сфокусирован.

— Что ты знаешь об этом? — Его слова звучат как обвинение, но произносит он их мягко.

— Я видела тебя, — говорю я, сглатывая. — Через щель в двери.

Его взгляд опускается на чашку в руке, давая мне короткую передышку от тяжести его внимания.

— Похоже, это твоя привычка, — произносит он, а потом медленно поднимает веки, и мне кажется, что я задыхаюсь под этим взглядом.

Я пытаюсь понять, куда делось мое дыхание.

— Что именно?

— Подглядывать за людьми через щели в дверях.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прошлая ночь была не первым разом, когда ты смотрела на меня через щель в двери, верно?

Мое сердце начинает биться неровно, когда в памяти вспыхивает образ: он стоит в столовой дома Федерико. Он помнит?

— Нет, — шепчу я.

Он смотрит на меня так пристально, что моя кожа начинает гореть так сильно, что я вынуждена отвернуться.

— Советую тебе в следующий раз, когда увидишь меня через щель в двери… — Он ждет, пока я снова подниму на него глаза. — Просто пройти мимо.

Я вдыхаю воздух, словно после долгого погружения.

— Почему?

— Потому что я могу начать думать, что ты чего-то хочешь.

Я моргаю, а его челюсть сжимается. Моя грудь тяжело поднимается и опускается, и мне приходится приложить усилие, чтобы оттолкнуться от стены.

— Думаю, мне лучше уйти.

— Внизу на улице ждет машина. Я скажу, чтобы тебя отвезли домой.

— В этом нет нужды… — начинаю я, но в его глазах вспыхивает такой огонь, что слова застревают в горле.

Он ставит чашку на столешницу, а я бросаю последний взгляд на это место.

— Как думаешь, сколько ты будешь здесь жить? — спрашиваю я, пытаясь хоть немного снизить накал воздуха между нами.

— Столько, сколько потребуется, чтобы отстроить дом.

— Значит, надолго, — бормочу я, направляясь к двери.

За спиной я слышу его усмешку.

— Возможно.

— Ну, ты же знаешь, что тебе теперь придется сделать? — говорю я с легкой интонацией. Его обнаженная рука скользит мимо, и толстые, покрытые татуировками пальцы обхватывают дверную ручку.

Его голос скользит по моей шее, теплый и хриплый, словно прикосновение.

— И что же?

Дверь открывается, и я выхожу на лестницу, бодро бросая:

— Терпи и не ной.

Я почти слышу, как у него взлетают брови, хотя не могу их видеть. Оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как его ответ срывается с губ.

— Ты такая дерзкая.

Что-то теплое и жидкое растекается по моему телу от макушки до самых пальцев ног, и я легко спрыгиваю по оставшимся ступеням.

Когда я бросаю взгляд через плечо, он стоит в дверном проеме, чуть наклонившись, чтобы его рост поместился в проем. Его руки засунуты в карманы, а на лице застывшее выражение, которое я не могу прочитать. Все, что я вижу, это нахмуренные брови, темные глаза под тяжелыми веками и нижняя губа, зажатая между зубами.

Я дарю ему последнюю, робкую улыбку и выхожу на улицу. Как и ожидалось, внизу ждет черная машина, ее фары заливают тротуар светом. Пока я иду к ней, его слова звучат у меня в голове снова и снова.

Они должны были прозвучать снисходительно, неуважительно… Даже грубо. Они могли намекать на то, что я веду себя по-детски, будто ребенок. Эти слова должны были отбросить меня обратно в то время, когда умерла мама, и меня вдруг начали воспринимать как младенца семьи, от чего я с тех пор так усердно пыталась избавиться.

Он назвал меня единственным словом, которое я обычно ненавидела бы больше всего на свете.

Ты такая дерзкая.

Но он сказал это с улыбкой. И мне это понравилось.