Там, где танцуют дикие сердца

Глава 2

Контесса

Моя голова забита мрачными воспоминаниями, когда на следующий вечер я выхожу из танцевальной студии. Кости и мышцы ноют от бесконечных попыток сделать связку идеально. Антонио заставлял меня повторять движения снова и снова, казалось, сотни раз.

Не секрет, что он считает меня безумной на паркете. Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда он говорил, что меня «просто невозможно научить», мне бы точно не пришлось танцевать ради денег.

Я всегда была такой. Выражать себя обычными способами, поговорить с друзьями или хорошенько поплакать, дается мне с трудом. Вместо этого я держу все в себе, а потом выпускаю наружу через движения своего тела. Антонио говорит, что я «слишком дикая», что я «неподдающаяся обучению».

Это стало частью моей личности, со всеми плюсами и минусами.

В последнее время он смирился с тем, что я оживаю самыми неудобными и нестандартными способами, но сегодня вечером он сказал, что я была «поехавшая». Это что-то новенькое.

Интересно, может, я и правда вела себя поехавшей на сегодняшнем занятии потому, что не слышала музыку за звоном выстрелов в ушах? Или потому, что не сомкнула глаз прошлой ночью, а мой мозг снова и снова прокручивал кадры, как Ди Санто вошли в дом Феда и убили его дядю?

Я ненавижу то, что Ди Санто повсюду. Их редко кто видит, но, Господи, как же их ощущаешь. Их присутствие проникает во все. Кажется, Нью-Йорк живет в состоянии вечной коллективной тревоги.

Я уверена, что именно это не давало мне уснуть, а не бронзовые глаза, которые поймали мой взгляд, когда Ди Санто стреляли в Марио Фалькони, в невиновного человека. А если хозяин этих глаз найдет меня? А если для них станет проблемой то, что я видела убийство?

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, пока я не вспоминаю, что я полное ничтожество. Тень, живущая в темных углах. Им будет все равно, что я что-то увидела. Я не имею значения, и мне это нравится.

На улице тихо. Спрятанная в самом сердце Алфабет-Сити, всего в нескольких кварталах от офисов мистера Фалькони. Я прохожу примерно до середины, когда слышу шаги неподалеку позади себя.

Медленные, выверенные, размеренные.

Сердце будто прилипает к груди, и каждый его удар отдается эхом во всем теле. Может, я все-таки имею значение.

Я ускоряю шаг, сосредотачивая все внимание на звуке шагов.

Они все еще за моей спиной, все ближе.

Я не решаюсь обернуться и вместо этого прибавляю темп, пока почти не перехожу на бег. Шаги тоже становятся быстрее, но звучат так, будто принадлежат гораздо более высокому человеку, который может делать длинные шаги и догонять меня, не затрачивая столько движений, сколько приходится совершать мне.

Я вытаскиваю из кармана ключи от дома, зажимаю один между пальцами так, чтобы зубчатый край торчал наружу, и сжимаю кулак вокруг остальных. До конца улицы, где обычно проходят такси, еще несколько сотен ярдов. Мое дыхание сбивается, сердце гонит кровь быстрее от адреналина.

Длинная тонкая тень вытягивается через дорогу. Кто бы ни шел за мной, он совсем близко. Я выдергиваю телефон и набираю Аллегру. Даже без громкой связи слышу протяжный гудок.

Он тянется и тянется.

Дерьмо.

Быстрый взгляд через улицу, и тень уже еще ближе.

Я сбрасываю вызов и перехожу на бег. Я только что без остановки отплясала три часа и вымотана до предела, но заставляю ноги двигаться быстрее, сильнее. Кровь стучит в давно забитые мышцы, и они начинают ныть.

Я уже задыхаюсь, когда, наконец, сворачиваю за угол. Навстречу движется несколько такси, только одно с зажженным огнем. Я выскакиваю прямо на дорогу, легкие горят, и, к счастью, машина останавливается. Я запрыгиваю на заднее сиденье и сдавленным голосом выкрикиваю свой адрес.

Щурюсь, всматриваясь в сторону, откуда бежала, но там больше нет ни движения, ни шагов. Кто бы ни был за мной, он не свернул за угол.

Когда мы подъезжаем к концу квартала, я бросаю взгляд в сторону и вижу ту же вытянутую тень, пересекающую улицу. На углу стоит мужчина, едва скрытый в полумраке. Я резко возвращаю взгляд на дорогу.

Только когда такси проезжает по Бруклинскому мосту, я по-настоящему выдыхаю, а от осознания того, что произошло, по венам проходит леденящий холод.

За мной только что следили.

В самом сердце Алфабет-Сити, под тонкой вуалью темноты.

Мой телефон вибрирует в руках, на экране вспыхивает имя тети. Теперь, когда я вне немедленной опасности, я целых пять секунд думаю, стоит ли рассказать ей, что только что произошло. Аллегра стала нам сестрам почти матерью три года назад, когда убили маму. Четыре упрямые, своенравные девчонки — ежедневный источник тревоги для нее. А этот парень, который шел за мной… возможно, это ничего не значит, и я не хочу давать бедной тете еще один повод волноваться.

Я нажимаю на громкую связь.

— Привет, Аллегра.

— Привет, Тесса. У меня от тебя пропущенный. Все в порядке?

— Да, все нормально. Прости, наверное, я случайно нажала звонок, когда садилась в такси. Я уже еду домой.

— Ладно, милая. Там на столе лазанья, если захочешь, то бери себе.

— Спасибо, Аллегра. Я скоро буду. — Я сбрасываю вызов и задвигаю чувство вины глубже, в самую середину живота. Чем дальше мы уезжаем от Манхэттена и ближе подбираемся к моему дому, тем сильнее мне кажется, что тот парень мог вовсе и не следить за мной. Поздно, я устала, и в голове все еще крутятся слова Антонио, когда он назвал меня «поехавшей».

Я засовываю телефон в сумку. Наверное, я просто схожу с ума от паранойи.

Когда такси подъезжает к дому, на подъездной дорожке стоит знакомая машина. Я расплачиваюсь с водителем и подхожу к автомобилю. Дверь открывается, и я скольжу на пассажирское сиденье, поднимая взгляд и встречаясь глазами с Федерико.

— Привет, — тихо говорю я. — Как ты?

Новость об убийстве его дяди разлетелась быстро. Достаточно было пару раз подслушать папины звонки сегодня, чтобы понять: люди уже начинают рвать связи с мистером Фалькони и его бизнесом.

Фед подается вперед, и его глаза попадают в свет уличных фонарей. Я срываюсь на тихий вздох. Обожженные кольца, опухшая кожа, сжатая, горькая линия челюсти.

— Чт…?

Его указательный палец касается моих губ.

— Я не могу оставаться надолго, Тесса. — Его голос звучит тонко, как хрупкое стекло, острое, способное разрезать плоть. — Мне вообще не следовало сюда приходить. Если отец узнает, что я ушел из дома, он сойдет с ума.

— О чем ты говоришь? — шепчу я сквозь его палец.

Его взгляд мечется по моему лицу, и в глазах больше, чем чистая паника. В них есть какая-то отчаянность… почти как голод.

— Мы уезжаем…

Я открываю рот, но он сильнее прижимает палец к моим губам.

— Завтра ночью. Никто не знает. И ты не можешь никому об этом говорить, Тесса. Ты понимаешь?

В горле встает огромный ком, я с трудом сглатываю и киваю.

Федерико тяжело выдыхает.

— Ди Санто перекрыли нам кислород…

— Что?

— По словам папы, они месяцами точили его изнутри, отбирали клиентов и закрывали помещения, чтобы он терял бизнес. Он едва сводил концы с концами, чтобы платить аренду за склад, и пропустил один месяц. Один месяц, Тесса. И этого им оказалось достаточно. Им мало того, что они убили моего дядю, они хотят уничтожить нас. Поэтому мы уезжаем.

Горечь сжимает мое сердце железным кулаком.

Губы Феда кривятся в отвращении.

— Дон даже не соизволил явиться вчера. Он прислал своего ебаного консильери.

Мои глаза прищуриваются.

— Бенито Бернади, — уточняет Фед.

Я понимаю, о ком он говорит. Мужчина в черном, с бронзовыми глазами и обжигающим взглядом. Тот самый, кто увидел меня сквозь щель в двери. Я стараюсь скрыть дрожь, прокатившуюся по моему позвоночнику при одном воспоминании.

Фед моргает, а потом поднимает веки, и в них проступает мягкая, щемящая печаль.

— Я думал, у меня будет вечность, чтобы сделать это.

Воздух в салоне меняется, словно вырывая из него часть кислорода. Его палец скользит по моим губам, и короткая улыбка играет на его губах, когда он смотрит поверх моего плеча куда-то в сторону.

— Я не знаю, когда это произошло.

Я каким-то образом нахожу в себе голос.

— Когда что произошло?

Его кадык медленно двигается, а выражение лица становится серьезным, прежде чем его взгляд снова возвращается ко мне.

— Когда я влюбился в тебя.

Клянусь, мое сердце перестает биться.

Федерико влюбился в меня?

Я не могу понять, какое чувство хочет вырваться наружу первым: шок, потому что я даже не думала, что кто-то вообще может влюбиться в меня; чувство вины, потому что я никогда не смотрела на Федерико в таком свете; или отчаяние, потому что разбить чье-то сердце точно не входило в мой план на сегодняшний вечер.

Я сглатываю все это разом.

— У меня было так много планов для нас…

Для нас? Шок приковывает меня к сиденью.

— Начиная с этого…

Я не успеваю вдохнуть, как его губы накрывают мои.

Холодные, горькие, хрупкие.

Вдруг я чувствую такую жалость, такую вину и такую боль за него, что задерживаюсь всего на секунду, прежде чем отвечаю на поцелуй.

Сначала он будто удивляется, что я откликнулась, но потом чуть расслабляется, и его губы приоткрываются. Все это кажется неуклюжим и странным, но я никогда раньше никого не целовала. Может быть, так оно и должно ощущаться.

Я вздрагиваю, когда его язык осторожно касается моих губ. От непривычности этого ощущения по моей коже пробегают мурашки, и я впускаю его. Я не уверена, что мне нравится ощущение чужого языка во рту, но где-то глубоко внутри я понимаю, что блевать или отпрянуть, пожалуй, не самая вдохновляющая реакция, поэтому задерживаю дыхание и позволяю ему продолжать.

Если быть честной, у меня в голове только мысль о том, что он уезжает из города. Может, я и не влюблена в него, но он все еще мой лучший друг. Он все еще тот, к кому я бегу, когда мне до смерти надоедает, что тетя и сестры обращаются со мной как с ребенком, а это происходит почти каждый день. Он все еще тот, кому я звоню, когда после изнурительных танцевальных репетиций я так устаю, что начинаю сомневаться, хочу ли продолжать то единственное, чем действительно живу. И он все еще тот, с кем я могу смеяться до тех пор, пока живот не начинает болеть так, будто раскалывается пополам. Именно эти воспоминания держат мои губы приоткрытыми, мой рот открытым и не дают горлу сжаться, пока он проводит своим языком по моему.

Хотя я и не целую его с той же жадностью, что Федерико, я все равно ощущаю странное чувство, распускающееся между бедер, будто я раскрываюсь, будто становлюсь жидкой. Мне отчасти нравится это ощущение, но оно такое непривычное. Я испытываю облегчение, когда он отстраняется, и поднимаю на него взгляд.

Его глаза больше не красные. Теперь они темные и странно ненасытные. Мое сердце бьется сильнее, когда я провожу пальцами по своим губам.

— Блядь, Тесса. Это было потрясающе.

Лед в его голосе слегка растаял, но его костяшки, скользнувшие по моей коже, холодны, словно осколки. Должно быть, он сидел в темноте с заглушенным двигателем не меньше часа.

Он поднимает руку к моей щеке, и как только убирает выбившуюся прядь за ухо, перед моими глазами вдруг вспыхивает другое лицо.

Бронзовые глаза, обжигающий взгляд. Невозмутимый.

Контраст между суровым мужчиной в черном и мягким мальчишкой, сидящим передо мной, заставляет мое дыхание сбиться.

Тьма и свет, жара и лед.

И вопрос такой огромный, что я не могу его осмыслить. Почему именно сейчас мой мозг вытащил образ этого зверя в человеческом обличии?

Он причина того, что Федерико должен уехать, и он же причина того, что в животе у меня теперь мерзкое, тянущее предчувствие.

— Мне нужно кое-что спросить тебя, Тесса.

Пульс гулко бьется в ушах.

— Я надеялся, что успею набраться смелости и сделать тебя своей девушкой до того, как попрошу об этом, но у меня больше нет времени.

Голова становится легкой, как будто в ней не осталось воздуха.

— Но есть кое-что, чего я всегда хотел, и это мой единственный шанс.

Я сглатываю.

— Что именно?

Он улыбается и на миг выглядит непривычно застенчивым.

— Я хочу заняться с тобой любовью, Тесса.

Вот и все. Мое сердце на самом деле остановилось, и если бы я уже не сидела, то, наверное, рухнула бы в обморок прямо на пассажирском сиденье. Такое со мной случается. У меня ужасающе низкое давление, и терять сознание для меня почти обычное дело.

— Я… эм… — я сглатываю еще раз. — Я девственница, Фед.

Он снова проводит пальцами по моим волосам и улыбается.

— Я знаю.

— Ты… эм… — Господи, мне реально плохо. — Ты хочешь лишить меня девственности?

Он опускает руки на мои и крепко сжимает их.

— Я никогда в жизни не хотел ничего сильнее.

Когда я не отвечаю, в его взгляде проскальзывает паника.

— Только это одно. Я прошу только об этом. Я должен уехать завтра, Тесса. Навсегда. Навсегда.

Я могу только смотреть на него. Я думала, что умру девственницей или в конце концов заплачу кому-то, чтобы избавиться от нее. Я же просто странная Тесса, дикарка Тесса, поехавшая Тесса.

Мысль о том, что кто-то хочет мою девственность, и что этим кем-то оказался Федерико, ошеломляет меня до немоты. Может, мне стоит чувствовать благодарность за то, что кто-то сумел разглядеть меня за всем этим моим эмо-антуражем и увидеть во мне что-то большее. Может, это единственный шанс избавиться от той самой невинности, которую весь этот мир теней вокруг нас будто бы так ценит.

— Пожалуйста, Тесса. — Он умоляет. — Только это одно. Пожалуйста. Ради меня. Ради наших десяти лет дружбы. Пожалуйста.

Он подается вперед и осыпает мои виски и щеки сбивчивыми поцелуями.

— Я только об этом и мечтаю, Тесса. Это наш последний шанс. Пожалуйста, позволь мне оставить нам что-то, что мы будем помнить.

Его поцелуи горячие, рассыпчатые.

И такие отчаянные, что он почти не слышит моего ответа.

— Да.