Там, где танцуют дикие сердца

Глава 16

Бенито

Обычный человек, возможно, задался бы вопросом, зачем над дверью двадцатиметрового барбершопа нужен колокольчик, если из окна и так открывается полный обзор на дорогу. Но обычный человек, вероятно, не ожидает, что в темной задней комнате окажется офис, набитый сейфовыми ячейками, огнестрельным оружием и маленьким круглым столом, за которым происходят одни из самых сомнительных разговоров этого города.

Мой рост мешает не задеть дверной звонок, поэтому мне приходится пригнуться, чтобы избежать его дребезжащего звона.

Управляющий останавливается на полпути сквозь процесс подравнивания бороды и разводит руки.

— Синьор Бернади… Bello vederti.⁶

Я позволяю ему поцеловать меня в обе щеки, прежде чем кивнуть в сторону его клиента.

— Чао, Гаспаре. Мне тоже приятно тебя видеть. Rasatura bagnata⁷? Как только закончишь с этим джентльменом, конечно. — На самом деле, когда я открывал это место, у меня были в голове совсем другие бизнес-идеи, но это не повод не создать приличную клиентскую базу для этой маленькой конторы. Ни один платящий клиент не должен остаться без полного обслуживания, даже ради меня.

— Sì, sì. Assolutamente⁸. Пожалуйста, присаживайтесь.

В барбершопе три кресла, и все они заняты, как и большая часть стульев в зоне ожидания. Большинство мужчин, которые здесь я знаю, каждый из них был вовлечен в дела Ди Санто в той или иной форме. И каждый был натаскан разговаривать со мной только в том случае, если первым заговорю я. Я никогда не собирался становиться таким боссом, особенно учитывая, что я даже не капо — я советник, — но, похоже, моя репутация человека с быстрым прицелом и нулевой терпимостью к чужому дерьму разошлась раньше меня.

Разговоры постепенно возвращаются к нормальному темпу и громкости, но темы остаются осторожными. Обычно эти стены звенят от подколок и шуток. Не сомневаюсь, они тщательно подбирают слова, потому что я в комнате.

Я пролистываю почту, пока не читаю все до конца, а потом бросаю взгляд в сторону окна. Танцевальная студия была ярко освещена изнутри, но, как всегда, плотная светорассеивающая завеса на окнах надежно скрывала все происходящее от случайных прохожих. С улицы можно было различить лишь смутные тени, скользящие по залу.

Из студии выходит группа девушек. Мое дыхание на мгновение сбивается, когда я начинаю их рассматривать, выискивая знакомую темноволосую соплячку. Сейчас она как раз должна выходить, и это во многом причина, по которой я сижу в этом кресле прямо напротив, но ее не видно.

После ее маленького признания у Кристиано и упрямого отказа понять, что ее жизнь хоть что-то значит, я стал еще более решительно настроен держать Контессу Кастеллано под пристальным наблюдением. Она слишком много раз ускользала из-под контроля. Она заботится о других больше, чем о себе, и это бесит меня до такой степени, что я едва могу говорить.

Я уже собираюсь набрать Николо и приказать ему найти ее, когда к танцевальной студии, всего в нескольких ярдах от входа, подкатывает грузовик.

Похоже, грузовик доставляет продукты в магазин через два здания отсюда, но дело не в этом. Он припаркован под таким углом, что отражает свет прямо в студию, и из-за этого защитная сетка почти полностью просвечивает. Внутри осталась только одна женщина. С ногами до самого черта, с темными волосами, стянутыми в строгий пучок на макушке, и в латексном костюме телесного цвета, который подчеркивает каждую смертоносную линию ее тела.

У меня вдруг пересыхает во рту, и я встаю, чтобы налить себе воды, но замечаю, что все до единого клиенты в лавке уставились в сторону студии, наблюдая то же самое, что и я всего полсекунды назад: Контессу Кастеллано.

И у меня возникает непреодолимое желание перерезать глотку каждому из них.

Даже Гаспаре.

Я подавляю это желание, плескаю воду как попало в хрустальный стакан и осушаю его залпом, а потом с силой ставлю на стол, просто чтобы вывести всех из транса. И это срабатывает, стекло взрывается о плитку, разлетаясь мелкими осколками, похожими на крошечные алмазы.

Взгляды наконец отрываются от окна. Но напряжение в помещении никуда не уходит, наоборот, становится ощутимее, когда парень Гаспаре принимается убирать осколки. Каждый взмах щетки будто только усиливает гнетущую атмосферу.

Я снова опускаюсь на стул и перевожу взгляд на студию, и зрелище, которое мне открывается, перехватывает дыхание. Контесса танцует с такой силой и грацией, что я не в силах отвести глаз. Я не эксперт в танцах, но могу сказать точно — это не балет. И не уличный стиль. Что-то между. Все ее движение, такое медленное, текучее, драматичное, но в то же время мягкое. И под всем этим — ярость, которую невозможно описать словами.

Ее руки всплывают над головой, как крылья ангела, спина изгибается в тугую дугу, одна нога тянется вверх позади. Она кружится, кружится, резко опускается вниз, сворачивается в спираль. Потом опускается на руки и выбрасывает ноги вверх, с легкостью переворачиваясь в стойку, словно она не танцовщица, а олимпийская гимнастка. Это дикое, темное, почти первобытное зрелище, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне удается оторвать взгляд от окна и перевести его на Гаспаре, он замер на месте. Во всей лавке наступила тишина. Все снова уставились на Контессу. Кровь во мне вскипает, как огненный шар перед взрывом.

— Глаза вниз, — рявкаю я на весь зал, и мой голос ударяется о стены.

Все сразу же опускают взгляд в пол. В моем тоне, вулканический надлом.

Я снова перевожу взгляд на студию и завороженно наблюдаю, как она без усилий крутится и изгибается, управляя своим телом так же, как музыкант управляет звуком.

Но как незваный гость врывается воспоминание о Федерико Фалькони, сжавшемся от страха на лестничной площадке в доме своего отца, и накладывается на все, что я вижу перед собой. Я почти ничего о нем не знал, кроме одного, что он был сыном предателя. Ему, наверное, и семнадцати не было, когда их семья уехала. Всего лишь пацан. И все же именно он забрал у Контессы Кастеллано самый важный дар, который у нее был. Ему даже не пришлось просить дважды.

Мне трудно поверить, что она не была в него влюблена. Иначе как это могло произойти так легко? Одна только эта мысль наполняет меня такой яростью, которую я обычно испытываю лишь к таким, как Саверо, к жалким ублюдкам, недостойным звания человека. Но ведь Федерико Фалькони был невиновен. Он всего лишь лишил Контессу девственности. Так почему же мне так хочется выдрать ему, блядь, глаза и раздавить их между пальцев?

Движение справа отвлекает меня от этих мыслей и возвращает в комнату. Один из мужчин поднялся с места и подошел к окну. Сейчас он стоит, положив тощую руку на стекло, и уставился на Контессу, будто загипнотизированный, будто не в силах оторваться.

— Ты, блядь, ослышался? — Я не узнаю собственного голоса.

Гаспаре кашляет, пытаясь вернуть этого придурка в реальность, но тот будто вообще не здесь. Мой взгляд опускается на его брюки, и все перед глазами заливает красной пеленой. У него такой стояк, что член торчит под прямым углом и почти касается стекла.

Мои пальцы сжимаются вокруг ствола, я даже не заметил, как вытащил пистолет из-за пояса. Не задумываясь ни на секунду, я поднимаю оружие и целюсь ему в голову. И стреляю.

Я смотрю прямо перед собой, в зеркало, теперь заляпанное кровью и обломками черепа. Все это медленно стекает по стеклу. Я опускаю взгляд на тело, распластанное на полу. У него до сих пор стоит, блядь. Я навожу дуло ему в пах и стреляю еще раз.

Член вяло падает, и мой тяжелый выдох удовлетворения наполняет, нынче мертвую тишину в барбершопе. Потом Гаспаре снова кашляет, возвращая мое внимание к себе. Он кивает на пустой стул. Похоже, я только что пристрелил его текущего клиента.

Ну, тоже способ ускорить обслуживание.

Я киваю и поднимаюсь, пока он рассматривает бритвенное лезвие в руке.

— Ne prenderò uno nuovo⁹. Возьму новое.

Постепенно в комнате снова вспыхивают разговоры, и я уже было подумал, что сейчас станет неловко. По крайней мере, теперь никто больше не пялится в окно.

Я поворачиваю голову обратно к дороге как раз в тот момент, когда грузовик отъезжает, и студия снова прячется за вуалью сетчатой занавеси. Мой желудок сжимается при мысли о том, что находится за этим окном, и в то же время я знаю, что она покажет мне это снова разве что через свой труп. Я щелкаю предохранителем на пистолете, пока не наделал еще чего-то непоправимого, потому что эта тошнотворная волна, накатившая на меня, — нечто новое. Непредсказуемое. Невыносимое, блядь.

Я тяжело выдыхаю и поворачиваюсь к зеркалу, глядя в свое отражение.

А потом правда бьет меня прямо по лицу.

Похоже, у меня, блядь, проблема.