Там, где танцуют дикие сердца

Глава 24

Контесса

Когда на следующее утро я прихожу в студию, я напрочь забываю о вечеринке у бассейна, но Пейдж исправляет это меньше чем за десять секунд.

— Что с тобой случилось? — пронзительно вопит она, еще до того как за мной захлопывается дверь. — Я так переживала! Ты не ответила ни на один мой звонок, ни на одно сообщение… Я уже думала, тебя похитили или что-то в этом духе.

Меня так и подмывает закатить глаза, но потом я вспоминаю, насколько близко все было к тому, чтобы меня действительно похитил и, возможно, изнасиловал мой сталкер.

— Прости, Пейдж. Я…

Пара других девушек в зале как раз тянутся и разминаются перед репетицией, но явно подслушивают наш разговор, поэтому Пейдж тянет меня в дальний угол.

— Что случилось? — прошипела она громким шепотом.

— Машина сломалась, — говорю я и почти тут же хочу двинуть себе ногой за такое тупое оправдание. Но, если сравнивать с вариантом «консильери моего новоиспеченного деверя погнался за мной, пообещал убить любого, кто на меня посмотрит, а потом заставил меня кончать снова и снова на капоте моей же машины», то это звучит куда безопаснее для допроса.

Глаза у Пейдж распахиваются.

— А телефон? Он тоже сломался?

— Я позвонила домой, чтобы кто-нибудь меня забрал, а потом телефон сдох. Прости меня, Пейдж. Мне правда очень жаль.

Она выпрямляется и скрещивает руки на груди.

— Ты никогда никуда не ходишь, и я так обрадовалась, что ты наконец-то захотела к нам присоединиться.

Боже, теперь я чувствую себя полной мразью.

— Я знаю. Обещаю, если вдруг опять что-то случится, я обязательно позвоню. — Я прикусываю внутреннюю сторону губы. — Если, конечно, ты еще позовешь меня. Не обижусь, если нет.

Она пару раз моргает, потом опускает руки вдоль тела и пожимает плечами.

— О, Тесс, конечно, я тебя позову. Ты же моя почти лучшая подруга в этом месте. Было бы круто, если бы мы стали подругами и за его пределами тоже.

Она обнимает меня за шею, и я обнимаю ее в ответ. Наличие «лучшей подружки» сейчас кажется мне чем-то немного отталкивающим. Единственным близким другом, который у меня когда-либо был — Федерико. Я понимала, что ему пришлось уехать. Я никогда не ожидала, что он просто возьмет и исчезнет из моей жизни, но он именно это и сделал. И долгое время, особенно после того, как я доверила ему свою девственность, это причиняло боль. Так что, вполне естественно, что я стала настороженно относиться к самой идее близкой дружбы.

Ответить я не успеваю, появляется Антонио. Он командует нам занять позиции, и мы подчиняемся. Музыка начинает звучать, и мои глаза сами собой закрываются, а внутри все заволакивает тьма. Щель в дверном проеме, вращающаяся балерина, грубое прикосновение небритой кожи к внутренней стороне моего бедра.

А потом я танцую.

— Это было потрясающе, — голос Антонио останавливают меня на полпути к двери. Большинство девчонок разошлись, а те, что остались, натягивают кроссовки и куртки, болтают между собой.

Я неуверенно оборачиваюсь:

— Простите?

— Твой танец сегодня днем. Он был потрясающим.

Я сглатываю и придерживаю дверь, не зная, остаться мне или уйти.

— Ты всегда хорошо танцевала. Я не всегда тебе это говорю. Но я никогда не видел, чтобы ты танцевала вот так.

Я закрываю дверь и обхватываю себя руками. Я в легком шоке. Антонио никогда не делает мне комплиментов. Он всегда заставлял меня чувствовать, что я недостаточно хороша.

Он оглядывается, будто подбирает слова.

— Это было так, будто ты танцуешь вот отсюда. — Он прижимает ладони к груди. — Из своей души. Инстинктивно. Врожденное чувство. Как будто… ты даже не стараешься.

Он смотрит на меня, ожидая ответа, но я понятия не имею, что сказать, потому что сама не могу это объяснить. Хотя я и сама заметила, как изменился мой танец, мое ощущение музыки, моя способность сливаться с ней, теряться в какой-то особенной темноте. Все это началось в тот день, когда я услышала выстрелы на другой стороне улицы.

Он тяжело вздыхает:

— Что бы ни заставляло тебя танцевать вот так, не теряй это. Продолжай танцевать именно так, и ты попадешь туда, куда только пожелаешь.

Я киваю и открываю дверь, и только оказавшись по ту сторону, наконец-то позволяю себе выдохнуть. Я смотрю на стену напротив и пытаюсь осознать, что только что произошло. И тут сверху, с лестницы, до меня доносится слабый звук.

Не успеваю опомниться, как уже стою у двери Бернади и стучу в нее костяшками пальцев. Когда она открывается, у меня внутри все переворачивается. Разве такое вообще возможно, стать еще красивее за какие-то двадцать четыре часа с нашей последней встречи?

На нем темные джинсы и черная футболка, подчеркивающая бронзовые искорки в его глазах. Хлопок обтягивает его торс, как вторая кожа, струится по прессу и обрисовывает татуировку с колючей проволокой, охватывающую его бицепс.

Он молча отступает на шаг назад, и я вхожу в его квартиру. Как только я оказываюсь внутри, он закрывает за мной дверь.

Он смотрит на меня из-под густых ресниц. Мы оба ждем, кто заговорит первым, но никто не произносит ни слова.

Мой пульс гулко стучит в ушах, адреналин проносится по нервным окончаниям, будто электрический ток. Я ловлю его задумчивый взгляд и понимаю, отчего мой танец вдруг стал таким… настоящим. Таким, каким он никогда прежде не был.

Это он.

Это Бернади. Он будто открыл во мне что-то, что делает жизнь с самой собой чуть легче. Его тьма каким-то образом делает мою тьму приемлемой.

Я делаю шаг вперед, пока моя грудь не касается его тела. Он не двигается. Он вообще ничего не делает. От бешено колотящегося сердца у меня кружится голова, и я осознаю, что ненависть, которую я так долго к нему испытывала, ускользает из моих рук. Это чувство делает меня потерянной, как будто у меня больше нет якоря.

Вместо того, чтобы злиться на него, я ощущаю странное притяжение, которое не могу объяснить. В животе будто растекается тепло, кожа покрывается мурашками в предвкушении, я вспоминаю, как он заставлял меня чувствовать. Как может человек, которого я ненавижу, заставлять меня чувствовать себя такой… дорогой?

Я чуть приподнимаю подбородок и, не думая, прикусываю нижнюю губу. Его челюсть сжимается, но лицо остается непроницаемым. Его тело будто окаменело, а сам он смотрит на меня суженными, до безумия красивыми глазами.

Я встаю на цыпочки, чуть приоткрываю губы. Веки опускаются, и что-то касается моего рта. Но это не он.

Я резко открываю глаза и вижу его палец, прижатый к моим губам. Его голос хриплый:

— Что я сказал насчет того, чтобы ты больше не прикасалась ко мне губами, Контесса?

Я опускаюсь на пятки, чувствуя, как будто из меня выбили весь воздух.

Его голос становится тише, темнее, словно шепчет изнутри самой моей кожи:

— Я не смогу остановиться.

Он дает этим словам как следует осесть, а потом добавляет:

— И это не угроза. Это обещание.

Я замираю. Мое отсутствие опыта сносит меня, будто ураган. Мне просто повезло тогда, на капоте машины. Он мог уйти и оставить меня в руинах, с растоптанной самооценкой. На самом деле я понятия не имею, как в это играть.

Я ощущаю почти животную, необъяснимую потребность как-то поблагодарить его за то, что он освободил меня от собственных зажимов. Слишком уж это похоже на судьбу: мой танец будто обрел второе дыхание в ту же минуту, как он появился на тротуаре.

Тепло его тела обжигает меня, и он только что, пусть и не напрямую, дал понять, что хочет меня. Ну… я, конечно, читаю между строк, но, кажется, именно это он имел в виду.

Смесь облегчения и желания заставляет мои дрожащие пальцы сомкнуться на поясе его джинсов. И я чуть не умираю, услышав, как он резко втягивает воздух сквозь зубы.

Пуговицы расстегиваются без малейшего усилия, и когда я опускаю взгляд, становится ясно почему. Его член давит на ткань. Даже сквозь хлопок дизайнерских боксеров видно, что он размером с мое предплечье.

— Достань его.

Резкость в его голосе заставляет меня вздрогнуть, и сердце тут же подскакивает к самому горлу.

Мои руки дрожат, но я заставляю себя раздвинуть ткань его боксеров. Затаив дыхание, просовываю руку внутрь, и в тот же миг касаюсь тугой, гладкой, горячей кожи его члена, и у меня просто отключается мозг. Вытащить его оказывается несложно, но когда он оказывается у меня перед глазами, я в ступоре от того, насколько он огромен и от того, чего он от меня ждет.

— Посмотри на меня.

Я благодарна за этот приказ. Мне кажется, я пьянею от собственного желания, пока с трудом поднимаю отяжелевшие веки. Он берет меня за подбородок, большим и указательным пальцем, и аккуратно поднимает, заставляя меня встретиться с ним взглядом. Его голос звучит как шепот:

— Посмотри на меня.

Я сглатываю, остро осознавая, что моя рука сжимает его пульсирующий член.

— Ты никогда раньше этого не делала.

Я уже собираюсь кивнуть в ответ, но он усиливает давление пальцев на мой подбородок, не позволяя мне пошевелиться.

— Это не вопрос.

Он на секунду поднимает взгляд к потолку, потом снова опускает его на меня.

— Ты уверена, что хочешь этого?

О, Боже. Нет? Да? Я хочу… я нуждаюсь в том, чтобы сделать хоть что-то.

Я киваю:

— Скажи, что делать.

Одна его рука все еще в кармане, его член упирается мне в живот, несмотря на то, что я держу его.

Его челюсть чуть смягчается.

— Держи крепко, — приказывает он. — Потом проведи от основания до головки. Медленно.

Я делаю, как он говорит, и каждый раз, когда пытаюсь посмотреть вниз, чтобы убедиться, что все правильно, он сжимает мой подбородок.

После нескольких движений из его горла вырывается хриплый стон. Место, которое он ласкал языком накануне, начинает пульсировать, но я заставляю себя сосредоточиться на его члене. Он становится длиннее, толще и тверже у меня в руке.

— Подойди ближе, — говорит он.

Мне приходится направить его член вверх, чтобы сделать шаг к нему. Моя рука скользит по его футболке и по моей, пока я продолжаю двигаться вверх и вниз.

Моя голова еще сильнее отклоняется назад, пока я продолжаю смотреть ему в глаза, как он велел. У нас у обоих приоткрыты губы, дыхание становится все тяжелее и глубже.

Он закрывает глаза и издает тихий, не сдержанный стон, потом его губы складываются в слово:

— Контесса.

Мои бедра инстинктивно раздвигаются, и я чувствую, как насквозь промокли трусики. Боже, я что, сейчас кончу просто от того, что делаю это с ним?

В голове вспыхивает воспоминание, как я умоляла его довести меня до конца, и во мне просыпается маленький дьявол. Я замираю, останавливая руку, и наблюдаю, как он резко открывает глаза.

— Ты ненавидишь меня, Бенито? — спрашиваю я невинным тоном.

Его губы приоткрываются, и из них вырывается короткий, сжатый выдох.

— Да, моя маленькая дикарка. Я тебя ненавижу.

О, Боже.

Я сжимаю его крепче и начинаю двигать рукой быстрее. Мне нравится, как эти простые движения выводят его из себя. И мне нравится, что он не может контролировать свою реакцию на меня. Он буквально у меня в ладони, и я никогда еще не чувствовала себя такой сильной.

Он снова закрывает глаза, обхватывает мое лицо с обеих сторон и тянет меня к себе, прижимая свою щеку к моей. Его дыхание тяжело и прерывисто вливается мне в ухо.

А потом он начинает шептать:

— Вот так, сладкая… Еще чуть-чуть… М-мм… Идеально…

У меня подгибаются ноги. Он назвал меня «сладкой», и теперь, кажется, это мое любимое слово.

— Вот моя маленькая дикарка… О, Господи… Контесса…

Услышать свое имя, произнесенное с такой мукой, заставляет все ниже пояса вспыхнуть жаром. Я прижимаюсь щекой к его, а его пальцы медленно скользят от основания шеи к лопаткам.

— Подними футболку, — шепчет он мягко.

Я делаю, как он просит. Направляю его член под ткань и прижимаю к своей груди.

— Я сейчас кончу на тебя, соплячка, — говорит он, и его голос трещит, как лед, брошенный в теплый виски.

Я дергаю его один раз, второй… На третьем движении он стонет и сжимает мое лицо так сильно, что становится больно. Я чувствую, как его горячая сперма вырывается и заливает ложбинку между моими грудями. Его тело содрогается, выплевывая все до последней капли, и он будто становится тяжелее, наваливаясь на меня, тяжело дыша от напряжения.

Тихо, почти медленно, я окунаю пальцы в лужицу спермы и провожу ею по своей груди. Его дыхание понемногу замедляется, и его щека отлипает от моей с мягким, влажным звуком.

Он поднимает голову и отпускает мое лицо, затем приподнимает мою футболку и видит, что я сделала. Моя грудь покрыта его спермой. Он на секунду застывает, будто не может поверить, что я действительно могла так поступить.

А потом его взгляд темнеет, как будто на него внезапно упала смертельная тень. Он резко заправляет член обратно в штаны и застегивает ширинку.

— Похоже, теперь мы квиты.

Я отступаю назад от его резкого тона.

— Что? — шепчу я.

— В этот раз победила ты, но в прошлый — я.

— Ты считаешь, что это игра? — спрашиваю, и голос срывается на высокую ноту.

Его зубы сжимаются.

— Не столько игра, сколько противостояние.

Что-то внутри меня холодеет. Он позволил мне все это проделать, только чтобы сравнять счет? На миг мне показалось, что мы играем в эту нашу ненависть, но, как он только что дал понять, никакой это не фарс. Он действительно меня ненавидит.

А что чувствую я?

Унижена. Опозорена. Использована.

Ненависть — это слишком слабое слово.

А слова — это вообще слишком щедрый способ общения.

Мы все еще стоим у двери, поэтому я нащупываю ручку, не сводя с него глаз, затем открываю дверь и выхожу наружу, оставляя его наедине с насмешливой улыбкой.