За твоей спиной

Глава 29. Татьяна

— Правильно, дядя Расул? — голос Луки пробивается сквозь поверхностный утренний сон.

— Неправильно, но у тебя уже лучше получается. Старайся.

Мое расслабленное после секса тело отказывается шевелиться, но я усилием воли поднимаюсь и, придерживая простынь на груди, привожу в порядок волосы.

Из гостиной доносится детский смех.

— Не трать силы, Лука, — слышу спокойный, низкий голос. — Когда ты смеешься или разговариваешь, делаешь сам себе хуже. Выдержки это не прибавляет…

Накинув на плечи шелковый халат, перебираю босыми ногами по паркету. В кухонном окне замечаю пролетающие хлопья снега. Не то чтобы их много, но удивляюсь: этого природного явления в республике я еще не видела.

Думаю об этом, пока умываюсь и чищу зубы в ванной комнате. А затем останавливаюсь в дверном проеме и, сложив руки на груди, рассматриваю две спины. Одна — загорелая, рельефная и мужская. Вторая — белая, как лист бумаги, и детская.

— Мама, мы планку делаем! На время!

— Я вижу. Доброе утро!

— Долго еще? — спрашивает Лука нетерпеливо.

— Тебе уже достаточно, — отвечает Расул.

— Нет. Я хочу как ты!..

Я улыбаюсь и припадаю плечом к дверному косяку.

— А теперь… долго еще? — почти без сил хрипит мой сын. Тоненькие ручки дрожат, но он стойко упорствует, чтобы продержаться как можно дольше.

Мужское тело блестит от пота, но выглядит абсолютно неподвижным. Каменное и на вид, и, как я знаю, на ощупь. Уверена, Расул бы простоял так и до завтрашнего утра, но он внезапно поднимается и подхватывает Луку на руки.

— Все. Молодец, боец, — подкидывает его в воздух.

— Ура!!! — сын дергает конечностями, как букашка, которую перевернули на спину, и весело смеется. — Мама, дядя Расул сказал, меня надо записать на борьбу…

— На борьбу?.. Я… подумаю, — отвечаю, глядя на Хаджаева.

Он поправляет пояс спортивных брюк, отворачивается и вытирает лицо полотенцем. У окна замечаю гантели, на столе — рабочие документы и ноутбук. Когда он успел все это сюда привезти?

— Теперь умываться. Бегом! — говорит Расул задумавшемуся Луке и теребит ему хохолок на макушке.

— Ага!

Проводив пробегающего мимо меня сына взглядом, снова смотрю на аппетитное мужское тело, блестящее от пота.

— Иди-ка ко мне, — Расул садится в кресло и по-доброму улыбается.

— Вот еще, — капризно закатываю глаза. — Ты весь мокрый!

— Иди…

— Нет.

— Иди, говорю… Давай. Потом сходишь в душ.

Решаюсь.

Устроившись у него на коленях, покрываю короткими поцелуями горячее лицо. Таю от прикосновений. Расул действует уверенно, как и всегда. Одной рукой не перестает поглаживать мою ногу чуть выше колена, второй — сдвигает халат с плеча.

— Что ты делаешь? — шепчу возмущенно.

— Поедем позавтракаем где-нибудь в городе? — лениво предлагает. — Сегодня праздник…

Мои глаза становятся цепкими. Внимательно изучаю сосредоточенный на моих губах взгляд.

Сегодня тридцать первое декабря. Я… впервые понятия не имею, где буду в полночь, потому что моя жизнь слишком сильно зависит от человека, которого сейчас обнимаю.

Расул отвлекает меня, склоняясь к моему обнаженному плечу, и медленно, не переставая на меня смотреть, целует его. Я зависаю на черных загнутых ресницах и карих глазах.

Дыхание сбивается.

Я ведь люблю его. Зачем сейчас? Это неправильно…

— Иди собирайся, Таня.

Всхлипываю, ощущая, как он сжимает ладонью бедро, а потом и вовсе шлепает по нему, подгоняя.

— Ла-а-адно, — тяну голосом отъявленной содержанки и быстро поднимаюсь. — Я первая в душ…

— Иди уже…

В большом, просторном ресторане, располагающемся в отдельном здании, слишком много людей. Еще один особо раздражающий своей громкостью фактор — почти все они с детьми.

Мы заказываем завтраки. Я — что-то легкое вроде яиц и лосося, а Расул и за ним, конечно, Лука — мясные блюда.

Пытаясь успокоиться и не думать о предстоящей ночи, уговариваю себя.

Я сижу в одном из самых дорогих ресторанов республики. Рядом со мной мой сын и любимый мужчина, который не скрывает меня в квартире, как постыдный секрет.

— Ты хотел мне что-то рассказать. После того как вернешься, — напоминаю, отпивая из бокала минеральную воду.

Расул кивает и откладывает приборы на салфетку. Очерчивает взглядом мое лицо и становится серьезным.

— Я встретился с нужным человеком, но пока поделиться нечем. Кроме того, что твой муж, — он отворачивается к окну, — побывал недавно в Дубае. Не знаешь зачем?

— У Германа там партнеры, — скромно пожимаю плечами.

Но такой ответ, кажется, не устраивает.

— Почему он вас не ищет, Таня?

У меня внутри все холодеет. До озноба и стиснутых кулаков.

— Я не знаю, Расул. Возможно, Герман считает, что это просто бесполезно. Или… у него появилась другая.

— Другая?

— Я бы этому не удивилась… Мы с какого-то момента уже не жили как муж и жена.

— Избавь меня от подробностей, — морщится он и откидывает салфетку на стол.

Мое настроение тоже рушится вместе с опорой. Разминаю шею, борясь с острым желанием уколоть его и наказать за грубость.

— Интересно? — спрашиваю, находя взглядом Луку рядом с огромной, пятиметровой елкой. Чересчур весело машу сыну рукой. — Здесь сейчас все со вторыми женами?

На равнодушном лице теперь пуленепробиваемая маска.

— О чем ты? — Расул лезет в карман и извлекает из него телефон. Проверяет звонки.

— Ну, утро тридцать первого декабря — это ведь вроде седьмого марта. Новый год для вторых семей. Праздник для запасных. — Оглядываюсь по сторонам, понимая, что отчасти я даже права. — Время тех, кому никогда не суждено стать первыми. Само торжество все эти мужчины отметят с официальными семьями.

«И ты не исключение», — договариваю про себя. В последний рабочий день Таша как бы между прочим сообщила, что все Хаджаевы будут отмечать Новый год у Дзаитовых. И это то, что не обсуждается…

— Тебя так задело, что я не хочу обсасывать твой брак с Салтыковым? — Расул хмурится и крутит в руках кружку с кофе.

— Меня не задело, — говорю. — Кстати, поздравляю с наградой. Видела тебя по телевизору… Вернее, вас. Вы очень красивая пара.

Морщусь от себя: какая я мерзкая!.. Согласилась на все условия и сама же его во всем обвиняю. Обида оказывает на меня ядовитое, разрушающее действие. Становится жарко, а еще я чувствую себя глупо. Щеки пылают.

— Не понимаю, блядь, что я сделал не так? — Расул вдруг тоже злится.

Мы смотрим друг на друга в упор. Между нами стол и тысяча условностей, принятых в его любимой республике.

— Ничего не сделал.

— Я несколько раз тебе сказал, что с Мадиной у нас договорные отношения.

— Это так не выглядит…

— А как?

— Если бы ты видел, как она на тебя смотрит…

— Прекрати. Ты ревнуешь!

— Скажи, ну скажи. Я не верю, что у вас ничего не было. Ответь, ты никогда не трогал ее, даже не видел обнаженной?

— Детский сад, Таня.

— Ответь.

Я начинаю улыбаться, понимая, что это действительно шутка, но ровно до того момента, пока не осознаю — он не отвечает.

Отпивает кофе и молчит.

Вскакиваю с места, бросив салфетку на стол. За столиком справа слышу шепотки.

— Ненавижу… — шепчу, отправляясь в уборную.

Обратный путь выглядит как абсолютное противопоставление дороге из дома, когда мы с Лукой подпевали радио новогоднюю песенку и весело шутили.

Теперь все молчат. Обстановка гнетущая. За окном снегопад, превращающийся в серую жижу.

— Я пока погуляю, — говорит Лука.

— Прошу тебя, будь осторожнее…

Дверь с хлопком закрывается.

Оставшись вдвоем, мы оба молчим.

Я отвожу взгляд к окну и путешествую по детской площадке вместе с сыном, который, кажется, успокаивается, только прижав пятую точку к сиденью качелей. Поэтому теперь смотрю прямо перед собой. Краем глаза вижу, что Расул полностью копирует мою позу, только складывает руки на руле.

Я чувствую себя как никогда уязвимой…

Снежинки, кружась и танцуя, оседают на лобовом стекле, которое превращает их в прозрачные капли воды. Я поражаюсь насколько это красиво и… жизненно, что ли.

Так похоже на… любовь.

Летишь себе, такая свободная и ледяная. С неповторимым резным узором, который есть только у тебя, сколько бы миллионов снежинок в мире ни было.

А потом, доверившись, превращаешься в каплю.

Капли… Они все одинаковые.

Неинтересные. Бесформенные. Сливающиеся в общую массу.

С мыслями об этом мне почему-то становится хуже. Из глаз брызгают слезы, которые я тут же вытираю тыльной стороной ладони, но поток и не думает заканчиваться.

Таня-снежинка никогда бы не стала лить слезы из-за мужчины при нем же.

Таня-капля унижается как может. До последнего.

— Это было недоразумение… и всего лишь однажды, — хрипло говорит.

— Что? — прижигаю взглядом выдающуюся скулу и ровно выстриженный висок.

— То, о чем ты меня спросила…

Недовольно поигрывает челюстью и отворачивается.

— Ясно… Всего лишь однажды, — усмехаюсь и развожу руками. — Ты мне говорил — у вас договор. Ты мне врал!..

Он зло смотрит на меня и бьет по рулю.

— Я не врал тебе. Так вышло.

Снова отводит лицо к окну.

— И я не могу слушать про твою семейную жизнь, Таня, потому что для меня это невыносимо — представлять тебя с другим. У меня кишки в узел скручиваются. Я дурею.

Слабо улыбаюсь. Потом чувствую, как снова накрывает.

— Тогда ты должен понять, что у меня внутри, когда ты каждый раз уходишь к ней. Каждый. Раз…

— Это совершенно не одно и то же!..

Я всхлипываю, вспоминая тот новостной сюжет. Возможно, не попади я на него, листая телеканалы, все было бы в порядке?

— Ты бы видел, как она на тебя смотрит… — повторяю, качая головой.

Тоже дурею.

Он сейчас уедет.

К ней.

К ее семье.

Я все это ненавижу, потому что мне, черт возьми, больно. Я не верила, что так вообще бывает, и Бог наказал меня самым жестоким образом, подарив идеальный объект для ревности — Расула Хаджаева.

— Все-е! Не могу больше, — растираю дрожащие ладони.

Взглядом контролирую сына на площадке.

— Уезжай! — кричу и бью Расула по плечу. Он не двигается. Тем более я, как слепой котенок, промахиваюсь. — Отправляйся к ней. Ты же с ней будешь сегодня?..

Он молчит.

Глушит внедорожник и зачем-то снова заводит. Сосредоточенно смотрит вперед. Мои удары не ловит. Не прикрывается. Никак не реагирует.

Разве ему не больно? Мне — да. Невозможно терпеть боль. Ни ради безопасности, ни из благодарности, ни из чувства вины. Даже по любви боль терпеть невозможно. Лучше умереть.

— Пожалуйста, уезжай сейчас! — умоляю. — Не могу так больше… Все!..

Задыхаюсь. Мучусь. Сгораю заживо.

В горле непроходящая горечь, мутит.

Я не имею права ничего требовать, но… и не требовать не могу. Это противоречит моей женской природе. Так я выжгу внутри себя все живое. То немногое, что осталось после брака с Германом.

Закрываю лицо руками.

Считаю, считаю, считаю, как он же советовал, иначе упаду в обморок от боли.

В полной тишине слышу, как поворачивается ключ в замке зажигания, и машина окончательно глохнет. Вместе с моим разбитым сердцем… Это конец.

— Собери ваши вещи, Таня.