За твоей спиной

Глава 37. Татьяна

— Расскажешь? — спрашивает Расул лениво, рукой проникая под одеяло и проводя костяшками по моей лодыжке. Так мучительно медленно, что у меня в груди стягиваются острые шелковые нити.

Дыхание сбивается, но я, убрав ногу подальше, равнодушно кидаю:

— Что тебе рассказать?

— То, чего я о тебе не знаю… Если есть еще что-то, как я понимаю, — требовательно уточняет.

Черные глаза опасно сверкают в полумраке, наблюдают за мной с долбаным двадцатипятиэтажным укором.

Он не забыл. Не забыл, зачем я оказалась в республике. Чтобы его предать.

Никогда не забудет? И как же дальше, черт возьми?

— Больше ничего такого нет, — отвечаю тихо, но со смиренной злостью в голосе. — Если ты сомневаешься, то…

— То что? — осаживает одной интонацией. — Что тогда?..

Замолкаю, осознавая, что такое поведение ни к чему хорошему не приведет. Злоба — это всегда мощный откат, а мы и так оказались на самом дне. Дно грязное, глинистое и неровное. Одной здесь невыносимо пусто и страшно до жути.

Я не хочу без него…

— Я имела в виду, что ты не знаешь, как я провела эти полтора месяца, — становлюсь мягче.

Широкие плечи тоже расслабляются.

— Почему же не знаю? У меня за каждый день есть поминутный отчет вплоть до того, что ты ела на завтрак.

— Мм. Да? — смущаюсь.

— Да.

Он убирает руку из-под одеяла и, отвернувшись, смотрит вниз. Потирает шею и сцепляет ладони в замок.

Я с каким-то изощренным интересом снова изучаю рельеф на руках, будто созданных для тяжелой работы, и задумчивый мужественный профиль.

Расул — это полное отражение его любимой республики. Волевой, упрямый и неприступный, как самая большая гора. Только сейчас замечаю, насколько Хаджаев изменился за этот месяц. Или это произошло еще раньше? Будто старше стал.

— Почему ты не приезжал? — шепчу.

— Мне нужно было сконцентрироваться на проблемах, а рядом с тобой моя концентрация всегда стремится к нулю, — не поднимая головы произносит.

— Это ведь комплимент?

— Пожалуй, да, — коротко усмехается.

— Спасибо. Мне очень приятно.

Мы снова смотрим друг на друга так, будто темнота совсем не мешает. Наоборот, она скрывает все шероховатости. Пока мы были в разлуке, каждый из нас смог препарировать свои чувства безоценочно. За себя могу сказать точно: я люблю этого мужчину и хочу провести с ним всю свою жизнь.

— Твои проблемы закончились? — с теплотой спрашиваю, поверх одеяла обхватывая прижатые к груди колени.

— Нет.

— Мне жаль.

— У меня такая должность, Таня, что проблемы никогда не закончатся. Просто чтобы ты понимала, во что ввязываешься…

— Я все понимаю…

Гул в голове нарастает. Всхлипываю, но как-то внутри, про себя, внешне при этом оставаясь спокойной. Это ведь что-то значит? Простил? Он меня простил?..

Расул поднимается с кровати и отходит к занавешенному тюлем окну. Возвышается хмурой скалой, задумчиво глядя на улицу.

— Я рада, что ты приехал, потому что скучала.

С одной стороны, мне поскорее хочется подбежать к нему и прижаться всем телом, а с другой — понимаю, что это лишнее. Нам нужен разговор. Секса между нами всегда было много, но ощущение недосказанности, витающее в воздухе, выбивало все силы.

— Как ты провел этот месяц?

— По-разному бывало.

— Устал?..

— Можно и так сказать. Я устал от злости, подковерных игр и оттого, что вокруг одни враги. Неважно, будь это собственная семья или здание правительства. Поэтому, когда ты огорошила своей правдой о плане Салтыкова, конечно, разозлился. Я уже научился распознавать врагов, но в тебе вот не заметил.

— Я не враг, Расул, — с пылом возражаю. — Жаль, что ты так думаешь.

— Меня с детства воспитывали искоренять предателей, но дело даже не в этом, — он немного повышает голос. — Я всегда считал, что женщиной надо владеть и управлять. Только так правильно. Собственно, этим и было обусловлено наше расставание, потому что ты неуправляема, Таня.

— А это уже не комплимент, — шепчу. Расул произносит эти слова не грубо, даже с некоей иронией, поэтому не обижаюсь.

Не дыша, продолжаю его слушать.

— Я даже не был уверен, как именно ты отреагируешь на мое решение закончить отношения: выцарапаешь мне глаза или, что гораздо хуже, разрыдаешься при мне. Признаюсь, перед этим спасовал, отправил цветы, потому что прежде всего был не уверен в собственной правоте, а на переосмысление времени не оказалось. Это было не по-мужски. Я прошу у тебя прощения.

— Я давно тебя простила, Рас. Перестань.

Опустив голову, едва сдерживаю слезы.

Просто вспоминаю себя в Дубае три года назад. Слабую, влюбленную и с разбитым вдребезги сердцем. Я ждала неделями, а потом получила букет с запиской. Это был конец. Герман — еще не самое страшное, во что я вляпалась, а учитывая появившегося в жизни Луку, мой муж во всей этой ситуации всего лишь жирный минус.

Не будь сейчас его и Мадины, наши чувства не воспринимались бы так остро. Мы оба идем на преодоление. Любовь вопреки гораздо крепче.

— Только недавно понял: желание управлять и владеть никогда не приведет к взаимному уважению.

— Я тебя уважаю. Больше никаких секретов… Клянусь. Если что-то будет происходить, я сразу обращусь к тебе.

Я вижу, как в нем рушатся последние сомнения. Расул смотрит на меня и одобрительно кивает.

— Я очень на это надеюсь, потому что иначе дальше нам будет сложно. Невозможно сложно.

У меня будто тяжелый камень с души слетает, остается там, в грязи, а я, вспорхнув, устремляюсь к свету.

Мой любимый мужчина здесь. Пока не совсем доверяет, но дает нам шанс.

— Ты ведь сказал, что голодный, — вдруг вспоминаю. — Пойдем, я накормлю тебя ужином.

Откинув одеяло, вскакиваю на холодный пол и обхватываю твердую руку. Веду за собой и усаживаю Расула за стол, а затем, неловко улыбнувшись, тянусь к холодильнику за противнем с мясом и картофелем. Красиво сервирую стол, порхая по кухне в длинной мужской футболке.

Хаджаев молча за мной наблюдает, а потом так же молча и вдумчиво ест.

— В Москве я встречался с бабушкой Луки. Матерью Агаты.

— С Авророй? — удивляюсь, подпирая подбородок рукой.

— Да. Она показалась мне адекватной, по своим каналам я проверил — никаких контактов с Салтыковым у нее нет. Предлагаю пригласить ее сюда, будет тебе и помощь, и компания, пока ничего не закончилось.

— Мне так стыдно перед ней, — качаю головой. — Я постоянно обижала Аврору тем, что не давала даже взглянуть на Луку.

— Она — его родной человек, не нужно лишать их друг друга.

— Хорошо. А что должно закончиться? — пугаюсь. — Почему ты совсем ничего не рассказываешь о Германе? Ты с ним виделся, что он тебе сказал? Как прошел суд?

— Не будем об этом, — отодвигая тарелку, он ставит точку в этой теме. — Спасибо. Все, как всегда, вкусно.

Откинувшись на спинку стула, смотрит на меня, но я не унимаюсь. Хочу быть уверена, что Герман не явится сюда и даст нам спокойно жить.

— Постой. Почему не будем? Я хочу знать…

— Это — моя война.

— Но я…

— И ты — моя, — твердо постановляет.

Меня сносит этой колоссальной мужской энергией. Дрожащими руками убираю тарелку со стола и, отвернувшись к мойке, довольно улыбаюсь.

— Ты устал? — разворачиваюсь, касаясь бедрами столешницы.

— У нас ЧП. В горном районе сошел сель, дорога к трем населенным пунктам заблокирована, сейчас там работает МЧС и волонтеры, через час прилетят федералы, с самого утра начнется такая свистопляска, что страшно представить.

— Хочешь, я постелю тебе в соседней комнате, а через час разбужу?..

Широкие плечи поднимаются от глубокого вдоха, а темные глаза соскальзывают с моего лица на грудь, закрытую тканью футболки, а затем устремляются к ногам. Жар внизу живота усиливается нестерпимо.

Расул с неохотой мотает головой.

— Я поеду домой. Переоденусь и приму душ.

— Хорошо, — разочарованно выдыхаю.

— Ты ездила когда-нибудь верхом на лошади? — спрашивает он, поднимаясь и направляясь к выходу.

— Нет. Но… я бы попробовала, — следую за ним.

— Завтра вечером? — резко повернувшись, Расул приподнимает брови и берет меня за руку.

Впервые улыбается.

— Да, — расплываюсь в ответ.

Сжимаю сильную ладонь и привстаю на носочки, чтобы дать себя поцеловать. Расул крепко меня обнимает, гладит по спине и волосам и прижимает к груди.

— Ямадаевы утром везут своих лучших скакунов на выставку, которая будет проходить здесь же, в республике. Лука подружился с их детьми. Отправь его на пару дней с ними. Жить будут в гостинице.

— Но… я не знаю.

— Это пойдет ему на пользу, — он мягко меня перебивает и заглядывает в лицо. — Я прикажу Бубе, чтобы он их сопровождал.

— Хорошо.

— И тебе пойдет на пользу.

Согласно киваю и тянусь за первым после долгой разлуки поцелуем. Расул дает мне его, но не очень охотно. Подтягивает за талию к себе. Я тону в темных омутах его глаз. Горячие мужские губы решительно обхватывают мои, заставляя сердце окончательно растаять от переполняющей его любви.

Я так хочу его и так понимаю…

— Буду ждать тебя завтра, — шепчу, когда мы разъединяемся, и поглаживаю широкие плечи.

Теперь в коричнево-черных глазах легкая поволока. Я вижу, как Расулу сложно уезжать. Он надевает кожаную куртку и застегивает замок, прикрывая откровенно выпирающий пах.

— Я приеду. Не скучай.

— Не буду, — нервно улыбаюсь.

— И хватит кормить как на убой моего человека, Таня. Он скоро не войдет ни в одну дверь, и мне придется уволить его за профнепригодность.

Я посмеиваюсь и провожаю Расула взглядом, поставив одну ступню на другую, чтобы не было так холодно. Сердце колотится, а от свежего воздуха голова немного кружится.

Сейчас мне не верится, что этот мужчина, идущий в кромешной темноте к машине, — полностью мой. Самый лучший, самый красивый, самый сильный.

Внедорожник, моргнув мне светодиодными фарами, бесшумно выезжает на дорогу и быстро скрывается за лесом. Я до последнего вглядываюсь, различая красные стоп-огни, и вспоминаю все православные молитвы, которые знаю еще с детства. Молюсь за своего влиятельного, умного мужчину, который каждый день решает проблемы государственной важности.

«Это моя война…» — вспоминаю его слова.

В настоящей войне всегда побеждает тот, за чьей спиной мир.

Я стану его миром. Прекрасным и совершенным. Таким миром, в который всегда хочется возвращаться живым и невредимым…