За твоей спиной

Глава 50. Расул

На грани жизни и смерти, оказывается, нет ничего.

Страшная, темная пустота. И никакой романтики в этом. Безжизненный вакуум с иногда всплывающими голосами, бульканьем и периодической, круто нарастающей тревогой, которую ощущаешь легким покалыванием в районе сердца.

Тревога сменяется апатией — действие обезболивающих и седативных. Потом происходит рокировка.

В первый раз выплываю днем. Просто резко вздрагиваю и открываю глаза. Мир кажется размытым, будто его заволокло легким туманом. Лежа на спине, не могу понять, где я.

— Проснулся, сынок, — слышу незнакомый ласковый голос справа и тянусь к трубке во рту, чтобы выдрать ее на хрен. — Погоди-погоди. Сейчас врач придет…

Снова проваливаюсь в свою пустоту. На этот раз даже во сне слышу мерное гудение монитора, который с каждым новым звуком будто бы подтверждает: я живой.

Живой!..

Второй раз просыпаюсь ночью. В палате нет никого, но это и к лучшему. Оглядываю больничный полумрак и пытаюсь свериться с внутренним компасом.

Сколько я проспал? Что произошло?

Кажется, стреляли…

«Жив ли водитель?» — первая мысль, не дающая покоя. С нависающей надо мной куполом тревогой справляюсь тем, что снова прикрываю веки. Сон все забирает.

Следующие дни резкие пробуждения происходят чаще. Жизнь тонкими струйками возвращается в тело. По ощущениям, дня через три убирают кислородную трубку. Дышать, чтобы жить, становится труднее, но горло саднит в разы меньше.

Сплю уже реже, но глаза без крайней необходимости стараюсь не открывать.

В палате каждый день появляются Дзаитов и Мадина, бывает, родители навещают. Друг с другом при мне практически не разговаривают, это кажется странным.

Молчание — тоже мой козырь, который умело храню.

Тесть раздает указания, из которых понимаю: в палату никого лишнего не пускают. Надежда на то, что самый нужный мне сейчас человек когда-то здесь появится, сразу отпадает.

— Расул, — зовет женский голос.

Открыв глаза, смотрю на склонившуюся надо мной Мадину.

— Поправляйся, — говорит и гладит меня по заросшему бородой лицу. — Все будет хорошо. Я рожу тебе сына и дочь. Сколько хочешь рожу… Сейчас понимаю, какой глупой я была. Правильно мама говорила: важнее женского счастья ничего быть не может. Я люблю свою работу, но разве она согреет?.. Самое главное — семья. Мы — семья. Остальное все у нас будет.

Сдерживаю себя, чтобы на рефлексах не отодвинуться, и продолжаю пристально на нее смотреть. Милое лицо, темные волосы прикрывает шелковый платок, на Мадине джинсы и длинная туника.

Дура набитая.

Если бы не слушала отца, то все бы у нее было прекрасно. И парня ей присмотрел из наших, из администрации. Молодой, бойкий, чемпион республики по самбо. Главное — неглупый, другой с ее отцом не сдюжит, сожрет его система.

А сейчас что?..

После развода Дзаитов подложит ее под какого-нибудь старикана, потому что обставлять все в лучшем свете для их семейства я не собираюсь.

Хорошо, что стреляли не в голову, и мыслить здраво я способен.

Салтыкову моя смерть на хрен не упала. Кое-кто просчитался и не предусмотрел, что у нас с Германом собственные счеты.

Значит, это свои. Причем самые близкие. Может, даже родные? Осознание, что здесь замешан отец, больно бьет под дых. Нестерпимо больно.

— А она уехала… Слышишь? — снова обращается ко мне Мадина, голос становится ядовитым. Дзаитовская порода просыпается. — Как только ты здесь оказался, сразу укатила к своему мужу. Русская шлюха никогда не даст тебе счастья, Расул. И чужой ребенок тебе не нужен. У тебя будет свой, чистокровный. Папа все для этого сделает. Он очень на тебя надеется и все тебе простил.

Блядь.

Прикрываю глаза и снова проваливаюсь в сон, а когда сознание выплывает на поверхность — вижу старшего брата. Выглядит он не очень: покрасневшие глаза, печать усталости и небритость на лице. Рука сама собой тянется к своей бороде. Сдерживаюсь.

Брат напряженно кивает и молчит.

Затем пристально осматривает многочисленные приборы, трубки, стойку с капельницей и датчики на груди. Фокус внимания перемещается на повязку.

Как-то так пока…

Отвернувшись к окну, Амир прячет руки в карманы брюк и тяжело вздыхает. Спустя пару минут его голова опускается, а ладонь тянется к глазам. Медленно их растирает.

— Ты ведь там не ревешь? — спрашиваю еле-еле. Ощущение, что горло жидким азотом прижгли. Стянутость страшная.

Амир резко оборачивается и усмехается.

— Симулируешь, значит?

— Закрой дверь и помоги мне, — слабо прошу.

Он делает все как надо. Закрывшись, поднимает верх медицинской кровати. Совсем немного, но тут же чувствую, как в груди колет, а голова кружится. В фильмах все гораздо проще. Герой вскакивает с больничной койки, сдирает капельницы и идет убивать этот мир за себя и за любимую женщину.

— Дай воды, — шевелю пересохшими губами.

— А ты не крякнешь?

Слабо тянусь к стакану, едва натягивая улыбку.

— Как здоровье? — спрашивает брат, помогая.

— Мотор… барахлит.

— Тебе его хорошенько продырявили. Знаешь кто?

— Догадываюсь. Телефон у тебя с собой?

— Мобильный на входе отобрали. Тебя охраняют как иранского шейха. Я о тебе чего-то не знаю?..

— Все это делается под предлогом, что покушение может повториться.

Я снова прикрываю глаза и, чувствуя легкое головокружение, прошу вернуть кровать в исходное положение. Слабость накрывает, вот-вот вырублюсь. А главного еще не спросил.

— Где они, Амир?..

— В Москве.

— Салтыков?..

— Все в силе. Документы он отдал. Таня живет у бабушки мальчика и очень за тебя переживает. Скажи, чем тебе помочь? — спрашивает Амир.

— Найди мне место для реабилитации. Врач сказал, чтобы Дзаитов нашел санаторий. Мне достаточно будет какого-нибудь старенького военного госпиталя, но обязательно в пределах МКАДа.

— Я добавлю тебе на лучший санаторий. Не переживай.

Смеюсь недолго — одышка одолевает.

— Ты не понял, Ама, — открываю глаза. — В санатории меня буду искать, в захудалом госпитале под другой фамилией — не додумаются.

— Что-нибудь порешаю, — кивает брат, и его взгляд становится серьезным. — Значит, война?..

— Тут без вариантов! — кулаки сжимаются до того, что место, куда проникает игла, атакует резкая боль.

— Ты ведь знаешь, что невозможно выиграть войну, ничего не лишившись?

— Все равно. Главное, правильно расставить приоритеты. А воевать меня заставили.

Амир злится. Смотрит на дверь и все-таки решает сказать:

— Тебе не нужно было связываться с Дзаитовыми, Расул. Я тебе говорил…

— Хватит, — обрываю грубо.

Дышу, как умирающий лебедь.

Блядь.

— Извини, — отворачивается.

Мы разные.

Амир — вихрь, вольный и морской. Тот, что вечно скитается по континентам в поисках себя, лишь однажды сумев прихватить за собой Злату.

А я?..

Я — горный ветер, который сходит на нет, оказавшись на безбрежной равнине.

Разные люди, разные судьбы — одна кровь.

— Ладно. Еще раз извини, — говорит Амир, соединяя наши лбы и сжимая ладонью мою щеку. — Ты брат мне, и я рад, что все хорошо. Если бы не стало… я бы сдох. А за реабилитацию не волнуйся, подлатаем тебя, будешь как новенький. Мама родная не узнает.

— Ты навещал ее?

— Нет, — отвечает твердо и снова отдаляется.

Молчим оба. Я мог бы попросить его навестить родителей, попытаться понять. Не простить, понять… Но этого я делать не буду, потому что уважаю его.

— Четвертый этаж, — задумчиво кивает Амир в сторону окна.

— Обожаю трудности, — снова прикрываю глаза.

— Это тебе не яблоки в саду воровать…

— Да, здесь посложнее будет…