За твоей спиной

Глава 47. Татьяна

Следующие несколько часов я занимаюсь тем, что собираю все силы в свой хрупкий кулак. Я, в конце концов, мама. Сейчас приедет Лука, и мне нужно будет как-то объяснить ему, почему мы возвращаемся в Москву, к Герману.

Но как объяснить ребенку, почему он должен вернуться туда, где ему было плохо и больно?! Как его успокоить?

А себя? Кто меня успокоит?

Эти задачи не из легких, они отрезвляют мою убитую горем нервную систему.

Я отпрашиваюсь в туалет.

Сотрудник полиции — хмурый, долговязый мужчина лет сорока, который меня провожает, останавливается посреди пустынного коридора и смотрит так, будто я порядком здесь всем надоела:

— Без глупостей, Татьяна Романовна.

— Конечно.

Закрыв дверь на щеколду, все же бросаю робкий взгляд на окно под потолком. Оно узкое, с решеткой. Бежать отсюда я не смогу, да и не имею никакого морального права. Оставить Луку одного — значит предать. Этого я делать не планирую.

Время вдруг замедляется. Я так отчаянно искала путь в больницу, что не подумала о безопасности, совершила ошибку. Долго смотрю в зеркало, понимая, что за несколько дней превратилась в свою бледную тень.

Снова срываюсь в дикое отчаяние. Боль острыми когтями вцепляется прямо в сердце. Запрокинув голову, изучаю потолок. Мне было так хорошо здесь, в республике… Так легко.

Я снова плачу, но тут же усилием воли останавливаю слезы.

У сильного мужчины не может быть слабой женщины. Это станет моим девизом.

Помыв руки, сбрызгиваю лицо холодной водой и приглаживаю волосы. Сумка осталась в кабинете, поэтому просто привожу в порядок одежду.

— Долго еще там? — слышится из коридора недовольный голос.

— Нет, простите, — сдавленно отвечаю и выхожу.

В кабинет вернуться не успеваю. Мне выносят мои вещи и так же, с конвоем, выводят на улицу. Туда, где нас уже дожидается черный микроавтобус с надписью «Следственный комитет».

Дверь передо мной открывается.

— Мамочка! — расширяет глаза Лука. — Бабушка сказала, что мы уезжаем в Москву!

Аврора обеспокоенно кивает и забирает мою сумку, пока я устраиваюсь рядом с сыном.

— Все верно, — пытаюсь отвечать ровно.

— Мы ведь не будем встречаться с папой? — настороженно спрашивает сын.

— У папы мы погостим. Совсем недолго.

— Но я не хочу! Я хочу остаться здесь, — он начинает реветь, и я беру его на руки. Качаю.

Прячу лицо в мягких волосах и чувствую, как машина трогается. На самом деле, дети помогают нам быть сильнее. Лить слезы мне больше не хочется. Совсем.

— Мы не можем остаться, Лука. Мы должны вернуться в Москву, — тихо произношу, поглядывая на Аврору.

— А дядя Расул? Он приедет?

— Я не знаю… — задерживаю дыхание. — Но мы будем на это надеяться.

— Я не хочу к папе, — всхлипывает.

— Я знаю, малыш.

— Он плохой.

И это я знаю…

Больше суток мы находимся в дороге. Лука переносит ее на отлично. В основном спит, редко — смотрит в окно, еще реже — занят планшетом. Иногда мы останавливаемся, чтобы поесть, сходить в туалет и размять ноги. Сопровождающие нас двое мужчин попеременно садятся за руль, ведут себя подчеркнуто вежливо, но отстраненно. Их суровые лица не выражают никаких эмоций, и это лучше, чем если бы они были излишне грубыми.

С Авророй тоже практически не разговариваем.

Во-первых, трудно осмыслить то, что случилось, во-вторых, рядом лишние уши. Единственный человек, которому я доверяю, сейчас находится между жизнью и смертью, и мне снова нужно быть осторожной. В словах, в поступках — во всем.

— Оставьте мне ваши контакты, — прошу Аврору, когда сопровождающие выходят из автомобиля, и незаметно передаю свой телефон. — Как только у меня будет возможность, я вас сразу же наберу.

— Хорошо, Танечка.

Молча смотрю, как она вбивает номер.

— Скажи мне, чем я могу тебе помочь? — закончив, спрашивает.

— У вас же есть телефон друга Расула?..

— Рената Булатовича? — оживляется. — Конечно. Он пообещал разузнать все об Агате и связаться со мной.

— Свяжитесь с ним сами, — быстро прошу. — Расскажите ему все. Про Расула, про то, как нас вывезли из республики, про Германа и попросите помочь.

— Я все сделаю. Я за вас переживаю, — не сдерживается, тихонько плачет.

— Не стоит, — качаю головой. — Герман — уважаемый человек, а мы привлекли к себе много внимания. Он не будет нас наказывать.

По крайней мере, он не будет делать этого так, чтобы оставались какие-то внешние доказательства его жестокости.

В Москву мы приезжаем ближе к вечеру.

Пока мужчины достают наши вещи, в спешке собранные Авророй, я осматриваю дом. Дом, в который хотела бы никогда не возвращаться.

Машины Германа нет на месте, и это радует.

Удивляюсь, когда замечаю на территории незнакомого мужчину. Он представляется охранником и говорит, что Герман Ярославович предупредил о нашем приезде, но Аврору он пустить не может. Тут же предлагает позвонить хозяину, чтобы уточнить, но я поспешно отказываюсь.

Наше прощание выходит скомканным, поэтому безболезненным. Охранник подхватывает сумки, я беру сына за руку, и мы идем к дому, пока железные автоматические ворота закрываются.

Зайдя внутрь, раздеваю Луку и, по привычке сложив наши вещи на свои места, проверяю, все ли шкафы закрыты.

Герман не любит, когда что-то не так.

Черт.

Будто ушатом ледяной воды окатывает. Безысходность какая-то. Словно и не уезжали. Привидением брожу по дому, так и не раздевшись, а Лука в силу возраста адаптируется гораздо быстрее — сразу же, как видит свои игрушки в комнате, но довольно скоро становится дерганным. Забравшись на кровать, засыпает.

Я спускаюсь на кухню и делаю себе кофе. Здесь, как в операционной, до жути стерильно и тихо.

От стука входной двери вздрагиваю. По размеренным, практически неслышным шагам узнаю Германа.

Решительно ставлю кружку на стол и перед неизбежной встречей успеваю достать из ящика со столовыми приборами кухонный нож. Прячу его за спину.

У сильного мужчины не может быть слабой женщины.

Значит, настало время быть сильной…