За твоей спиной

Глава 30. Татьяна

Отрезвление наступает долго и мучительно.

Мы молча забираем Луку с площадки и поднимаемся в квартиру. Под их тихий разговор, доносящийся из гостиной, я поспешно собираюсь в горы.

Платье, джинсы, белье, новогодняя пижама для сына, подарки… Я ведь приготовила подарки! А куда положила?.. Сердце все еще трепыхается, словно вот-вот выскользнет из грудной клетки.

— Мы надолго поедем, дядя Расул? — слышу детский голос, пока складываю в сумку косметичку.

— На праздники, — отстраненно.

— А это надолго?

— Как сказать.

— Ну а на сколько дней?

Расул не торопится с ответом, и я, выглянув из комнаты, мягко прошу:

— Лука, если тебе нужны игрушки, собери их в свой рюкзак.

— Точно! — наконец-то отстает от Хаджаева. — Я бы хотел взять экскаватор, чтобы поиграть там с камнями…

— Конечно, возьми.

Возвращаюсь в комнату и стягиваю платье через голову, оставаясь в комплекте белья и колготках. Чувствую в теле нелепую раскоординацию, не знаю, за что взяться.

Еще до того, как Таша сообщила мне о новогоднем приеме в доме Дзаитовых, я боялась этого тридцать первого декабря как огня. Накрутила себя: сказалось одиночество и командировка Расула в Москву, а еще новости, которые увидела, поэтому не выдержала.

Зачем-то анализирую свою истерику, хотя здравому смыслу и логике она не поддается. У нее нет никакой достойной причины. Люди, если хотят сохранить отношения, так себя не ведут, наверное. Хотя, может, это и есть близость? Быть разной… Неуравновешенной, отвратительной истеричкой тоже.

Страшно представить, что за такой концерт мне бы устроил Герман. И почему я это терпела годами, а малейшее пренебрежение моими чувствами от Расула моя психика воспринимает так критически?

Я вообще думала: он сейчас уедет, выскажет мне все, накричит… Как-то по-мужски будет грубым. А он… удивил меня. Поразил до глубины души, и сейчас я люблю его еще больше. Люблю и все равно боюсь. На этот раз потому, что перегнула.

— Собралась? — слышу механический голос.

— Никак не могу понять, что надо брать, а что нет, — признаюсь, все еще стоя в полуобнаженном виде посреди спальни.

— Возьми что хочешь…

Наши взгляды сталкиваются, будто нечаянно. Его — волевой и прямой, мой, наверное, видится как сумасшедший. Прикрываю грудь, скрещивая руки.

— Твои вещи собрать? — спрашиваю, осматривая черный джемпер и джинсы, подчеркивающие напряженное тело.

— Я их не разбирал, — отвечает чуть иронично. — Поэтому мои вещи собраны.

Он ведь из аэропорта ночью приехал, а я даже не подумала разобрать его сумку. Сначала завтрак, потом неожиданная ссора. Жена из меня не очень. С Германом я старалась больше.

Бросаю взгляд на створку шкафа, перевожу на набитую вещами сумку и снова пялюсь в шкаф.

— Ладно, — решив закончить это мучение, застегиваю замок и тянусь к тому же платью. — В конце концов, там ведь никого не будет, кроме нас.

— Не будет, — отвечает Расул, наблюдающий за моей растерянностью.

— Тогда едем.

Мы еще десять минут в полной тишине ждем, пока Лука соберет свои вещи и оденется, а затем спускаемся к машине.

Следующая остановка — торговый центр. Лука к тому времени засыпает на дневной сон. Детский сад пошел на пользу неокрепшему организму, появился режим дня, стала исчезать дерганность и какая-то затравленность, что ли. Это радует.

— Возьми все, что нам будет нужно, — просит Расул. — Я зайду в мясной цех.

— Хорошо.

Среди толпы, состоящей в основном из мужчин, мне неуютно. Особенно сегодня.

Перемещаясь от прилавка к прилавку с тележкой, веду себя примерно как в спальне полчаса назад — швыряю все что под руку попадется и ни на кого не смотрю. Тревога не покидает, а даже усиливается.

— Все взяла? — слышится сзади.

Я вздрагиваю так, что выпускаю тележку из рук.

— Прости, — тут же извиняюсь.

Расул перехватывает ручку и смотрит на содержимое.

— Куда ты столько яиц набрала? У нас ведь не Пасха.

— Сейчас уберу, — спохватываюсь, тянусь. — Прости.

— Перестань постоянно извиняться, Таня.

Я вздрагиваю теперь от металла в его голосе. Замолкаю и молча брожу по магазину, пока Расул загружает тележку продуктами. Возле кассы снова много мужчин. Один из них кажется мне знакомым, но я пытаюсь не концентрироваться на этом. Вдруг ошиблась?..

Надеюсь, что ошиблась!

Отворачиваюсь, чувствуя, как в груди все дрожит. Помогаю переложить покупки на ленту, а затем расфасовать по пакетам. На выходе чувствую чужое прикосновение к руке и вздрагиваю. Озираюсь и округляю глаза. Тут же прячу ладони в карманах.

Просто не верю!.. В ушах непрекращающийся гул.

В машине первым делом проверяю Луку и выдыхаю.

Расул, убрав пакеты в багажник, набирает сообщение на телефоне и открывает дверь с моей стороны. Задевает колено, потому что тянется к бардачку. Курит он крайне редко, а сейчас берет пачку, металлическую зажигалку и хлопает дверью.

В боковое зеркало вижу, как он закуривает и подносит телефон к уху. Зажмуриваюсь, понимая, что это либо Рашид, либо Мадина. А возможно, ее отец.

Так проходит минут десять.

Вернувшись, Расул резко выезжает с парковки и агрессивно объезжает небольшую пробку из машин. Городской пейзаж довольно быстро сменяется редким лесным массивом. Снегопад заканчивается. Впереди такое ясное и чистое небо, что снова жмурюсь изо всех сил.

— Прости, — шепчу, открывая глаза. — За истерику и… в общем, за все.

Он смотрит прямо перед собой и молчит. Только ладони крепче сжимают руль.

— Я не знаю, почему так. Мне с тобой сначала очень хорошо… А потом — пропасть. Больно так, что дышать не могу. Надо откачивать.

— Откачал? — поворачивается.

— Откачал.

— Ты сказала, что меня ненавидишь…

Мне снова становится жутко стыдно. Я так сказала? Когда?.. Хм. Кажется, перед тем как уйти в уборную, я правда прошипела что-то подобное. Боже…

— Я злилась.

— Уверена, что дело только в этом?

Вскинув взгляд на каменное лицо, мгновенно прихожу в себя.

— Конечно, уверена, потому что я тебя люблю.

— Любовь взаимоисключает ненависть.

— Возможно.

— Это вполне доказанный в юриспруденции факт. Если холодом мы называем отсутствие тепла, а темнотой — отсутствие света, то любовь — это когда нет ненависти.

— Это спорно, но я повторюсь: я имела в виду другое.

— Хорошо. Я хотел это услышать.

Он замолкает, потому что телефон, небрежно брошенный на панель, снова вибрирует. На стекле отражается надпись: «Мадина».

Я вдруг понимаю, что действительно не испытываю ненависти. Даже к его жене или отцу. Вообще к кому бы то ни было. Кроме Германа.

— Ты никогда не испытывал ненависть? — вдруг решаюсь спросить.

— Испытывал…

— И к кому же?..

— К тем, кто продавал моему младшему брату дурь и убил его… Дилеров я и сейчас ненавижу.