Зеленая ведьма: Попаданка для дракона

Глава 6.

Глава 6: Сад Сердца

Запах ударил, как кулаком в солнечное сплетение. Тот самый, сладковато-тошнотворный, знакомый по видению от настоящей Флорен. Но вживую он был в сто раз хуже. Он висел в воздухе густым, липким туманом – смесь гниющей плоти, переспевших фруктов и какой-то химической сладости, словно кто-то пытался замаскировать смерть духами и потерпел жалкую неудачу. Я зажала рот и нос платком, сдерживая рвотный позыв. Орвин рядом лишь тяжело вздохнул, его усталое лицо стало еще мрачнее.

– Вот они, дитятко, – прошептал он, шагнув вперед. – Наши бедные красавицы...

Я переступила порог – и мир перевернулся.

Сад Сердца.

Название предполагало жизнь. Пульсацию. Цветение. Здесь же царила позолоченная агония.

Пространство было огромным, высеченным прямо в скале. Высокий стеклянный купол, затянутый слоем грязи и пыли, пропускал лишь жалкие лучи умирающего света. Они падали на... кошмар. Ряды мраморных грядок, когда-то, наверное, безупречных. Теперь они были заполнены не цветами, а мучениками.

Огненные Лилии.

Я знала, что они должны быть алыми. Пламенными. Как маленькие солнца. Но то, что я увидела, было похоже на гниющие трофеи из сна настоящей Флорен. Высокие, когда-то гордые стебли поникли, как сломанные шеи. Крупные, шелковистые лепестки, которые должны были пылать, были покрыты черными, расползающимися язвами. Язвы пульсировали – нет, не жизнью. Каким-то мерзким, чужим движением. Они пожирали алый шелк, оставляя после себя липкую, бурую слизь. Листья скручивались, желтели по краям, покрывались мертвенными пятнами. Воздух над грядками дрожал от мошек, слетевшихся на пиршество разложения.

– Господи помилуй... – вырвалось у меня шепотом. Я читала о болезнях растений. Видела фото фитофтороз, фузариоз, бактериальные ожоги. Но это... это было похоже на все сразу, умноженное на некую инопланетную мерзость. Как если бы сама смерть решила поиздеваться над формой жизни.

Но это был лишь визуальный ужас. Потом ударило Виа.

Если в коридорах замка была каменная глухота, то здесь был адский хор безумия и боли. Я вскрикнула, схватившись за голову. Мне показалось, что череп треснет. Тысячи голосов ворвались в сознание, перекрывая друг друга, сливаясь в один невыносимый визг:

«ГОРЮ! ГОРИТ ИЗНУТРИ! ХОЛОДНО! ЛЕД В ЖИЛАХ!

ТЯЖЕЛО! КАМЕНЬ ДАВИТ! НЕТ СИЛ!

ЧУЖОЕ! ЧУЖОЕ ВНУТРИ! ГНЕТ! ЛОМАЕТ!

ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ БОЛЬНО? ЗА ЧТО?

УМРУ! УЖЕ УМИРАЮ! НЕТ ВОЛИ! НЕТ СВЕТА!»

Это не были слова. Это были чистые, нефильтрованные эмоции: невыносимая боль, леденящий страх, полное бессилие, отчаяние до скрежета. Они били, как молоты, по моим нервам. Я согнулась, едва не падая, слезы брызнули из глаз от перегрузки. Это был не просто крик растений. Это был вопль душ, запертых в умирающих телах.

– Дитятко! Флорен! – Орвин схватил меня под локоть, поддерживая. Его рука, шершавая и твердая, была единственной точкой опоры в этом бушующем море боли. – Дыши! Глубоко! Не пытайся все сразу! Отгораживайся!

Отгораживайся... Воспоминание об уроках всплыло сквозь боль:

«Представь стену из коры. Толстую, дубовую. Пропускай только тихие голоса, шепот...»

Я зажмурилась, стиснув зубы, пытаясь построить эту стену в своем разуме. Это было невероятно трудно. Боль Лилий была такой всепоглощающей, такой навязчивой. Она лезла в каждую щель. Но я боролась. Кора... толстая... живая... защищает... Постепенно, мучительно, невыносимый визг стал ослабевать, превращаясь в громкий, но различимый гул страдания. Я смогла дышать. Слезы все текли, но я выпрямилась, опираясь на Орвина.

– Спасибо, – прохрипела я. – Я... я в порядке. Почти.

Он кивнул, его глаза полны сочувствия и понимания. Он видел это не раз. Видел, как ломались сильные маги.

– Никто не в порядке впервые, – тихо сказал он. – Идем медленно. Не торопись. Смотри. Слушай. Только если сможешь.

Я кивнула, вытирая слезы грязным рукавом. Теперь, когда первая волна шока прошла, проснулся профессионал. Валентина Сидорова, агроном. Передо мной была биологическая катастрофа невероятного масштаба. И у меня был один день, чтобы хотя бы понять, что происходит.

Я подошла к ближайшей грядке. Стебель был толстым, когда-то мощным. Теперь он был похож на изможденную руку, покрытую черными струпьями. Я осторожно, не прикасаясь, выпустила к нему тонкий щупок Виа, как антенну, пытаясь настроиться на конкретное растение, а не на общий хор боли.

«Холод... везде холод... – донесся слабый, прерывистый стон. – Камень... давит... корни... Сок... густой... как яд... Горит... Чужое... в соке... черное... холодное...»

Чужое. Ключевое слово. Оно мелькало в общем гуле. Я перевела внимание на черную язву на лепестке. Виа, как микроскоп, увеличила восприятие. Это была не просто мертвая ткань. Это было что-то активное. Темная, почти смолистая субстанция, медленно расползающаяся по жилкам. Она пульсировала с какой-то чуждой, нерастительной ритмикой. И она была... холодной. Ледяной холод исходил от нее, противореча теплу живого растения. Как Печать Горгульи. Как сам замок.

– Орвин, – голос мой звучал хрипло, но твердо. – Что вы делали? Чем лечили? Чего они хотят? Вода? Свет? Удобрения?

Старый садовник горько усмехнулся, указывая на угол Сада. Там стояли пустые бочки, пакеты с высохшей золой, склянки с разноцветными жидкостями, странные кристаллы на подставках.

– Все перепробовали, дитятко. Все, что знали маги. Кровь дракона Его Высочества – капали на корни. Золото солнца – фокусировали линзами. Магию земли – водили рунами. Заклинания роста, силы, огня... – Он махнул рукой в бессилии. – Ничего. Только хуже становилось. Им не нужно ни воды больше, ни света, ни нашей магии. Им... им плохо от всего. От самой жизни здесь. – Он посмотрел на меня своими усталыми, мудрыми глазами. – Они хотят только одного. Чтобы боль прекратилась. Чтобы умереть спокойно. Или... чтобы чужое ушло.

Но грядки рассказывали и другую историю. Следы прошлых попыток спасения зияли, как незаживающие раны. Там — выжженные магическим огнем руны на мраморе, опалившие и без того слабые стебли. Тут — кристаллизованные капли чего-то темного и могучего (драконья кровь?), закупорившие сосуды у корней. Рядом — фокусные точки гигантских линз, до сих пор высасывавшие жалкие крохи света из-под грязного купола, иссушившие листья. Виа содрогалась возле этих мест — здесь боль Лилий была острее, пронзительнее, смешанная с чужой, насильно вплетенной в их соки энергией, которая лишь подкармливала черную гниль. Их не лечили. Их пытали.

Я обвела взглядом этот позолоченный морг. Сотни умирающих Лилий. Их коллективная агония, давящая на разум. Чужеродная черная гниль, ледяная и активная. Каменная глухота замка, высасывающая жизнь. Один день. Один.

Паника снова поползла по спине, холодными мурашками. Это невозможно. Никто не может это исправить за день. Никто! Мысли о подвале Солáрии, о вечности с лепестками конфетти, о смехе дракона стали такими реальными, такими близкими...

Но потом я увидела ее.

На самой дальней грядке, почти в тени. Одинокая Лилия. Она тоже была больна – черные пятна на стебле, поникший бутон. Но! На самом кончике одного из лепестков оставался крошечный участок чистого, яркого алого цвета. И бутон... он не был полностью закрыт. Между сомкнутыми лепестками виднелась искра – тусклая, но упрямая. Жизнь. Борющаяся.

И ее голос в общем гуле был не просто стоном. Он был шепотом. Слабым, но ясным:

«Держусь... Тяжело... Холодно... Но... держусь... Зачем? Не знаю... Но... держусь...»

Этот шепот пробился сквозь отчаяние. Как луч света в катакомбах. Одна. Одна Лилия еще сопротивлялась. Значит, не все потеряно. Значит, есть шанс. Маленький. Ничтожный. Но есть.

Я глубоко вдохнула, вбирая в себя тошнотворный воздух Сада. Отчаяние сменилось яростной решимостью. Я не та Флорен, что сдалась, я Валентина Сидорова, которая не сдается! Я – та, кто сводит концы с концами. Кто находит решение, когда его нет. Кто разговаривает с растениями!

– Орвин, – сказала я, и голос мой больше не дрожал. – Вот с нее и начнем. С этой боевой подруги. – Я указала на упрямую Лилию. – Мне нужна лопатка. Маленькая. Чистая. Склянка. И... кусок чистой ткани. Лучше льняной. И расскажите мне все. Не о магиях. О простом. Когда они начали болеть? Как менялась почва? Были ли странности до появления язв? Каждый пустяк. Все, что помните.

Орвин посмотрел на меня, потом на упрямую Лилию. В его глазах мелькнуло что-то, давно забытое. Искра. Надежда? Он быстро смахнул набежавшую влагу тыльной стороной ладони.

– Будет сделано, дитятко. Все расскажу. И принесу. – Он повернулся и засеменил к сараю у дальней стены, его шаг внезапно стал живее.

Я осталась одна. Стояла перед упрямым бутоном, игнорируя давящий гул смерти вокруг. Я опустилась на колени на холодный камень пола Сада, не обращая внимания на пыль и грязь.

– Ну, привет, боец, – прошептала я, осторожно, не прикасаясь, направляя к ней тончайшую нить Виа, как нежный луч света. – Расскажи мне. Что там внутри? Что за мерзость тебя гложет? И почему ты все еще здесь? Давай-ка послушаем твой пульс...

Сад Сердца все еще был сердцем, истекающим смертью. Но в нем забился один, крошечный, упрямый пульсик надежды. И я была полна решимости его услышать. Дракон со своим дедлайном мог подождать. Сейчас начиналась настоящая работа. Лабораторией был ад из камня, плача и ужаса. Но я знала свое дело. И подвалы Солáрии были НЕ вариантом. Ни за что.